Я была удачлива и накопала немало, и Глоренлин мне накопанное пожертвовал. Боюсь, нонешний лориэнский посол не обрадовался, когда ему в дипломатическую почту добавился пудовый мешок с орехами. Но улыбался и не возражал — наверное потому, что богине можно всё. Меня слегка смущало недостаточное изящество подарка, но утешалась тем, что я ведь не эльф, а простая крестьянка, и подарунок мой от чистого сердца.
Усталые (ну, я точно устала), но довольные, как пионеры из учебника русского языка, мы шли на ужин, и я с высоты одного из переходов увидела внизу, у входа знакомую фигуру. Глаза ещё близоруко щурились, но сердце уже узнало аранена. Сбежав вниз, кинулась к нему на шею, вдыхая запах, шепча, что рада видеть, жалуясь, что мне было страшно, а будет ещё страшнее, и что Глоренлин хочет убить, а я не хочу, чтобы это случилось. Он только засмеялся:
— Меня тут по той же причине каждый первый убил бы. Если б мог.
И, улыбаясь, глядя в глаза, спросил:
— Ты подаришь мне стрелу?
О чем ветер поет
В пустом сердце моем?
О том, что пламя и лед
Вместе в сердце моем.
© М. Фрай
Читала как-то ждановские «Апокрифы Петербурга», так в одном из эпизодов интеллигентная компания обсуждала кровавый навет на евреев, что они-де на Пейсах, еврейскую пасху, мацу на крови христианских младенцев замешивают. И решили для смеху спросить у матери хозяина дома, дуры музейной:
— Розалия Семеновна, употребляют ли кровь христианских младенцев при изготовлении мацы на Пасху?
— На Пейсах? — удивилась дама.
— На Пейсах, Розалия Семеновна.
— Пейсах, Пейсах! Когда ж он еще будет!..
Обнимая принца, прошептала на ухо:
— Стрела, стрела… когда ж она ещё будет! Можно, я прямо сейчас подарю тебе… свою бонбоньерку?
Тут же сама поразилась своей пошлости и почувствовала, как кровь приливает к лицу и дышать от смущения становится тяжело. Ждала удивления и тени насмешки в глубине синих глаз, но была ошарашена: вопрос подействовал, как спусковой крючок. Принц коротко беспомощно застонал и подхватил на руки.
Присутственное место, нас тут видят! Пряча лицо от стыда у него на груди, вспомнила, как он так же обезумел от неловкой провокации на берегу озера. Прикрыла глаза, молясь, чтобы он скорее донёс меня до своих покоев. Но они были далеко, и за это время, хоть и не смотрела, кожей чувствовала направленные на нас взгляды. Успела подумать про недовольство владыки и Глоренлина, и во что это может вылиться.
И обо всём забыла, когда он опустил меня на ложе. Торопливое жадное соитие с животными стонами далеко было от изысков, которыми я была избалована, но я теряла голову — от грубых толчков, от привычного уже извиняющегося бормотания, что он не может долго. Я могла только кричать, а иногда дыхание пересекалось, и я и этого не могла.
Перебирая его льняные волосы, думала, что месяц не мывшемуся эльфу свойственна, кажется, лёгкая ореховость в запахе, и что ещё он пахнет горьким дымом, хвоёй, речной водой и чем-то нехорошим. Смертью, наверное. Скорее всего, он хотел помыться и поесть, и тут я на шею повесилась. Со стыдом, виноватым голосом сказала:
— Ты только приехал, немытый, голодный… прости.
— Голоден, соскучился, там тяжело… тебе неприятно, что я грязный?
Каким у него сразу после любви мягким и шелковистым становится голос! У меня аж уши поджались от удовольствия, даже смысл вопроса не сразу поняла, но потом искренне заверила, что он мне нравится любым. И спросила, чего он хочет сначала: мыться или есть.
— Ещё раз тебя трахнуть хочу. Долго. Лечь на тебя и всю ночь ебаться, — он задохнулся и снова застонал, когда его член, так и не вынутый из столь уместно подаренной бонбоньерки, начал оживать.
Чуть усмехнувшись, спросила, не хочет ли принц снять лук и мечи, и раздеться? Анекдот про чукчу, вернувшегося из леса и прежде поимевшего жену, а уж потом снявшего лыжи, озвучивать не стала.
Всё-таки медитативное зрелище — смотреть, как он снимает с себя арсенал этот. И я увлечённо наблюдала, удобно устроившись.
— Всегда думал, что бонбоньерка — это коробочка с конфетками, но твоя трактовка чудесна. Что ж ты не раздеваешься, цветок мой? Я так давно не видел тебя… и твою бонбоньерку, — и я услышала смех в его голосе.
Понятно. Он теперь эту невзначай ляпнутую бонбоньерку будет мне вспоминать долго. Такой же тролль, как и папенька, только молодой ещё.
Принц стоял вполоборота ко мне, осторожно выкладывая на стол какие-то стилеты, на щеке играла ямочка от улыбки:
— У меня тоже есть подарок. Отец говорил, что в первый день после того, как ты очнулась, ты хотела ежа, — и взял с пола мешок, который я только сейчас заметила.
