Вспомнив свою шуточку насчёт ежиного супа, и, зная умение владыки ответно пошутить (да, времени прошло немало, но это ведь по моим меркам!), слегка напряглась. Если возлюбленный подарит мне убитого в мою честь ежа, придётся принять с благодарностью и съесть. Но нет, из мешка был вытряхнут вполне живой сонный ёжик. Пока я со смесью умиления и сомнений (не сожрал бы ежа аспид! хотя — колючки…) его рассматривала, на меня была вытряхнута сопутствующая история, в которой ёжик был спасён из паучьей сети, полумёртвый, отравленный, с кем-то отгрызенной передней лапкой. Леголас его вылечил и дал себе труд с собой таскать. Без лапки животному тяжело бы пришлось на воле. Ежище привык за эти дни и даже фокусам научился: может танцевать под дудочку и любит, когда ему чешут брюшко. Я помалкивала, сохраняя умилённый вид, а сама думала, что любить, когда светлый принц чешет тебе брюшко — не бог весть какой фокус. Я и сама так могу, подумаешь. И надеялась ещё, что, если у облагодетельствованного ежа и были блохи, то их вывели, и с его брюшка на меня они не наскачут. И тут же захлюпала носом от счастья: аранен носил ежа с собой, фокусам учил — чтобы меня порадовать! Помнил про меня!
В глазах всё расплывалось, но заметила, что у ежа есть уши, да и большие. Поднесла руку и была приятно поражена тем, что он в неё не вцепился, а повалился расслабленно на бочок и дал себя почесать за ушком и погладить. Ежиным пляскам не порадовалась — потому, что ёж хотел досыпать и тут же задрых на мешке. И потому, что принц как раз был бодр и полон сил.
На завтрак идти было неловко, но есть хотелось. И, несмотря на опасения, я была наполнена ощущением счастья и безмятежности. Мда, как говорил один врач: «Хороший наркоз — залог хорошего настроения!», имея в виду алкоголь, но бывает ведь и другое…
Владыка, против ожидания, был скорее доволен. Спросил у Леголаса:
— Что, аранен, зов богини сильнее отцовского гнева? — и усмехнулся с сочувствием.
Принц только голову склонил.
Трандуил, переведя взгляд на Глоренлина, медовым голосом пропел:
— Как видите, heru Глоренлин, богиня свободна. Более чем, и никто ей не указ.
Я поняла, чем король доволен, и вздохнула. Мне не хотелось обижать шамана, а то, как я оставила его компанию, могло выглядеть оскорбительным. Я была счастлива в этот день и хотела, чтобы весь мир тоже был счастлив, и жалела о невозможности этого. Пока я, вместо того, чтобы есть, ворочала в голове извиняющиеся фразы, находя их неуклюжими и бестактными и не решаясь озвучить, Глоренлин не стеснялся:
— Богиня, на тебя нельзя сердиться, как нельзя сердиться на солнце или дождь. Это стихия. Может быть, когда-нибудь и для меня ты будешь солнцем, а не дождём. Не печалься.
Звучало высокопарно, но сказано было легко и светло. От сердца отлегло, и я наконец добралась до еды.
Искоса посматривая на принца, только сейчас вдруг осознала, что он не так невесом, как пару месяцев назад: плечи бугрились мышцами, как у молодого бычка, и даже скулы немного раздались. На лёгкости движений это не сказывалось, но удивляло: как же тяжела была его жизнь до того, если здесь, при том, что он не сидел, а тренировался и по лесу за пауками скакал, его так разнесло за два месяца? И ведь ест мало… Эх, хорошо, что тут картошечки нет, а то страшно представить, сколь здоровой красой он бы меня радовал)
— Сын, Блодьювидд думает, что ты растолстел, — голос владыки был весел и ехиден.
Я подавилась и потрясённо посмотрела на короля, но он только заулыбался:
— Она находит, что ты, сын, для неё толстый, а я старый.
Пока я хватала ртом воздух, Леголас успел огорчённо приподнять брови, глядя на меня, и растерянно спросить:
— Но как же так, богиня? Да, я живу без лишений, я счастлив, и поэтому… но ты же знаешь, что это мышцы…
Ну конечно, я знала! Вот только сегодня ночью трогала. Но даже если бы и нет — как можно так глумиться! Я ж не так думала! Более всего желая провалиться, ответила, не в силах сдержать желчь:
— Его величество в весёлом настроении и изволит шутить.
Принц опустил глаза, и в уголке его губ затаилась насмешка.
Мне подумалось, что аранена, может, немного и разносит из-за спокойного нрава, зато король всегда худ, как пескарь, из-за своей ядовитости, хоть и ест, как не в себя. Но какая талия! Поразительно, что моё, моё — можно подойти и положить руки ему на пояс. Какой великолепный мужчина!
Попыталась под его насмешливым взглядом перестать щелкать счастливыми блошками мыслей о его широкой спине, узких бёдрах, подтянутых ягодицах и светлом пухе вдоль позвоночника, на копчике сгущающемся в маленький хвостик. По счастью, на хвостике порнографический дрейф сознания удалось остановить, но своего слабоумия я успела устыдиться.
Мда. Король, наверное, слегка завидует, что пришли мы счастливые и голодные, и едим, а ему приходится горящими угольями питаться. Ну ничего, ещё пару дней…
— И я не дам тебе остановиться на хвостике, valie, — и король поднёс тлеющую ветку к кубку со спиртом.
