Посмотрев, как он поднялся и положил тело (моё? да нет, уже ничьё) на пылающий жертвенник, я заскучала и улетела бы, но удерживал какой-то странный, не слишком приятный ритм. Как будто маленькие барабаны или кастаньеты щёлкали поблизости, не давая отвлечься. Я начала прислушиваться, и пирамида побледнела, а эльфы снова стали похожи на себя. Не слишком довольная этим обстоятельством — светом они мне нравились больше — я огляделась и увидела неподалёку клубящееся серебристое облако, издающее неприятный шум, как будто прибивающий меня к земле. Попыталась сопротивляться и поняла, что могу, но зрение как будто раздвоилось: я уже видела эльфов как эльфов и одновременно понимала, что тёмный рогатый король, например, действительно обладает силой, способной потрясать, но в большей степени мир физический. В мире духов сильней был этот назойливый противный шаманишка, трясущий очень мерзкими на вид костяными чётками, и в их треск вплеталась песня, призывающая к нему. Удивляясь, как можно достичь такой мерзости, забякбякала поближе — с презрительным любопытством, понимая, что в любой момент могу разорвать связь. Но почему-то никак не разрывала, глядя на бледные губы и зубы, острые, как у волка. Веселье уходило, сияющая простота бытия исчезала, и я вдруг поняла, что улететь сейчас не смогу, и ясно поняла, почему. Не из-за шамана, но он остановил моё внимание в нужный момент.
Всё-таки чётки действительно гнусные, фу. И я ещё полетала вокруг, присматриваясь и прислушиваясь, и заодно, видя, какими влюблёнными, полными надежды глазами он провожает меня (госпадя, да что он видит?), демонстративно отвернулась, чтобы не возомнил о себе. И тут же развернулась обратно, вызвав вспышку веселья на его лице. Смеётся, подлец! Чётки всё брякали, и мир хватал меня всё жёстче. Вернулась возможность мыслить аллегориями, отняв ещё немного радости быть бабочкой, и я вспомнила про лисёнка, любившего жрать окурки. Даррелл как-то описал знакомого лисёнка, который не мог спокойно пройти мимо окурка. Ему обязательно нужно было подойти, с отвращением понюхать и неверяще потрясти головой — вот-де, бывает же на свете такая пакость! После чего он окурок обязательно съедал — похоже, только для того, чтобы поверить, что ему не примерещилось. Потом его тошнило, однако, при виде следующего окурка всё повторялось. Вот и я — никак не могла поверить, что бывает на свете такая пакость, и всё пялилась.
Нажравшись, образно говоря, окурков, к небу я лететь уже не хотела и обратила внимание на бывшее моё тело, с мыслью, не сгодится ли оно мне ещё на что-нибудь. Тело лежало на вершине и на человеческое было похоже мало, всё светясь изнутри очень приятным для взгляда пламенем. Стрела в груди уже не торчала. Я отчётливо поняла, что настал момент выбора: если я не вернусь, тело вспыхнет и сгорит без следа. Тёмная фигура рядом слегка пугала: мне казалось, что ещё немного, и она попытается меня схватить. Опасливо облетев, подчикиляла с другого конца и, всё ещё сомневаясь, попыталась угнездиться в физической оболочке. В этот момент тёмная фигура всё-таки подалась вперёд и беспардонно вколотила меня обратно.
Оказавшись в какой-то мясо-красной темноте и тесноте, заметалась, но почти сразу поняла, что это темнота закрытых глаз. Вернулся слух, и я раздумывала, стоит ли открывать глаза: вокруг трещал огонь. Потихоньку, покалыванием в кончиках пальцев, возвращалась тактильность, и я почувствовала лёгкую туповатую боль в сердце. Скорее это было страшновато, чем больно. Но да, стрела там точно была. Подняла руку, пощупала озабоченно, но раны не обнаружила. Вернулось полное ощущение себя, и я поняла, что лежу на руках, а огонь гудит внизу, и открыла глаза как раз в момент, когда Трандуил, спустившись вниз, передал меня с рук на руки Леголасу. Посмотрела в синие глаза возлюбленного и сказала:
— Принц, сколько же надо было убивать для того, чтобы научиться делать это так восхитительно? Для такого выдающегося мясника у вас удивительно чистая аура. Вот что значит талант! — и тут же наступила темнота.
Очнулась в своих покоях, празднично увитых цветами. За окнами собиралась гроза. Собравшийся вокруг консилиум из Силакуи, Трандуила, Леголаса и нескольких шаманов обрадовался и начал тепло поздравлять — почему-то друг друга. Как я поняла, кратковременный обморок был вызван стрессом от того, что Трандуил не выдержал и «помог» мне войти в тело. Он немного виновато говорил, что не смог вытерпеть, глядя, что я всё никак не приму решение и как будто дразню. Но, судя по тому, что я осталась и жива-здорова, богиня не в обиде. Меня спросили, как всё было, но я уже плохо помнила. Духи думают по-другому. Я даже не помнила, почему осталась, хотя до возвращения в тело хорошо понимала, в чём дело. Сейчас казалось, что из-за Леголаса — но я помнила, что в предыдущем воплощении не осталась ради возлюбленного, хотя тогда, как говорят, любила без памяти. Помню, что, когда небо звало, я плохо понимала страдания живых. Если бы не Глоренлин, всё могло бы быть по-другому.
