Словарного запаса ощутимо не хватало, но Иртханну, снова упав ниц, заверила, что по моему повелению сейчас же всё уберут. Ага, меня слушаются. Более или менее.
— Хорошо. И я не хотеть, чтобы вы падать. Стоять прямо, когда говорить, — точно, не понимает совсем.
Но не могу я, когда со мной лёжа говорят! Топнула ногой:
— Не падать! Я не любить говорить с человек, который лежать!
Похоже, я Иртханну шокировала, но та поднялась:
— Слушаю, госпожа.
— И другим передать!
— Слушаю, госпожа, я передам.
Я благостно покивала в ответ и побрела в уборную. Духа требовать убрать золотой унитаз в форме экзотического цветка у меня не было. Сидела, размышляя, такой ли у душки Ганконера. И если да, то подстелил ли он себе мягкую подушечку или бриллианты так же царапают ему зад, как и мне. Спрашивать его об этом я, конечно же, не стану, но пусть ему икнётся.
Вышла наружу и увидела, что ковры и занавески торопливо убираются. На моё появление рабыни задёргались, панически оглядываясь почему-то на Иртханну, но ниц падать не стали. Чувствуя себя Марфушенькой-душенькой, попавшей в восточный гарем с самобытной утончённой культурой и устоявшимся этикетом и наводящей здесь свои деревенские порядки, неловко прошла к кровати, влезла в ранее предлагавшиеся тапки и тихонечко стала продвигаться в сторону терм. Никто ни о чём не спрашивал и не останавливал. Хорошо. Наверное, привыкли молчать. Отчасти поняла Ганконера с его заклятием безмолвия, хоть и не одобряла по-прежнему.
В галерее, вынесенной наружу, дуло, как и вчера. Какой здесь ветер ледяной! Стояла, прислонившись к перилам, и смотрела то на высокие, пронзительно голубые небеса, то на голые скалы далеко внизу. Их видно было плохо — очень высоко. Дрожала, но не уходила.
— Госпожа! — всё-таки, кому нужно, выходит, доложили.
Обернулась и задумчиво посмотрела на озабоченные чёрные лица. Окликнувшая меня харадримка на всеобщем, но с восточной витиеватостью произнесла длинную пылкую речь, из которой я с пятого на десятое поняла, что повелитель будет очень суров с ничтожными служанками, не уберёгшими цветок его сердца от простуды.
А, то есть намекают, что если у меня у самой не хватает ума уйти с холода, так чтобы им жизнь не портила. Что ж, рабыней-то быть не сахерно, не стоит усложнять дамам существование. Не падают передо мной задом кверху, с первого слова поняли — и на том спасибо. Как-нибудь уживёмся. Молча покивала и развернулась в сторону терм. Дамы так же молча пошли следом.
Похоже, они верили, что сама я делать ничего не должна, и порывались раздевать, мыть, проводить какие-то процедуры, а я была ужас как нетактильна, и вот особенно сегодня. Да-да, «если вы меня трогаете, или у нас секс, или вы кот». Задёргалась, пытаясь объяснить, что ничего не нужно, но та же харадримка, видно старшая, сказала, что видит она, что плохо мне, и что знает, как с этим справиться, пусть только я разрешу. И посмотрела эдак с участием, и лицо у неё было человека, повидавшего всякое и много что понимающего. Не было сил сопротивляться, и я только спросила, как её зовут.
— Халаннар, если будет угодно госпоже, да не угаснет к ней любовь повелителя.
Интересные речевые обороты. И дамы интересные. Любопытно, где Ганконер их откопал.
Безучастно («Что воля, что неволя — всё едино…»), позволила себя мыть и растирать пенами и маслами, замачивать в горячих, тёплых и холодных бассейнах. Телу и правда стало лучше. Особенно, когда всё закончилось. Завернули меня в простынку и усадили перед низким столиком. Еда оказалась самая что ни на есть подходящая для звезды гарема: засахаренные фрукты, что-то наподобие пастилы или лукума нескольких сортов, сладкие фруктовые напитки. Удивляясь сама себе, с неожиданным аппетитом наелась и даже подобрела. Всё-таки да, от сладкого в дни традиционных недомоганий жизнь налаживается.
Тем временем принесли одеваться. Посмотрев на воздушные тряпки, тоже в высшей степени соответствующие представлению, во что должен быть одет цветок сердца повелителя, кисло поинтересовалась:
— У меня есть другая одежда?
И они принесли паранджу.
Скрипнула зубами, но спокойно спросила:
— Ещё?
По итогу была одета в парчу, жёсткую, как надкрылья насекомых из-за покрывающего её золотого шитья. Зато платье было непрозрачное, с рукавами и без декольте. Простой крой искупал в моих глазах роскошь шитья и даже то, что с низа широких рукавов свешивались золотистые каплевидные жемчужины, но не тяжесть платья. С тоской вспомнила, как весной утопила ожерелье из такого жемчуга во время рафтинга с Мортфлейс, и какой удобной была эльфийская одежда. И каким прекрасным Эрин Ласгален.
Далеко, бесконечно далеко остался мой ёжик без лапки.
