— Лежи, Блодьювидд, вставать совершенно незачем, — ласковый смешливый голос Ганконера парадоксальным образом успокоил и одновременно добавил напряжения.
Ганконер снова зашуршал снимаемой одеждой.
Помолчала, переглотнув. Собралась с мыслями и застенчиво сказала:
— Ложе узенькое, на одного, — голос дал петуха, и я совсем умолкла, подавившись смущением.
— Ничего, я побуду сверху, — подбодрил он меня.
И мякенько поинтересовался:
— Что-то ещё? Болит голова? Крошки под попой мешают? Хочется есть-пить-писать? Ну же, прекрасная, где твоя фантазия? — и слышалось под насмешечкой глухое бессильное раздражение.
Устыдилась и себя, и его подшучиваний. Молча приподнявшись, сволокла рубашку и легла обратно.
И тут же оказалась накрыта его телом. Лихорадочный шёпот обжёг ухо:
— Как я мечтал, что ты будешь готова, что будешь ждать, что вот так раскинешься для меня!
Конечно, он же видит в темноте… Неожиданно для самой себя вспыхнула. Хотелось всего и сразу, и я умоляюще целовала его в ухо. Ганконер почему-то не двигался, застыл. Кажется, не мог говорить и дышать, только тихо хрипел. И как-то моментально взмок, как будто уже всю ночь на нём ездили. Еле сглотнул, вытер слюну с уголков губ, и всё-таки смог шепнуть:
— Не так быстро.
То ли яблочки Дэркето, то ли долго сдерживаемое желание лишали всякого соображения:
— Я хочу тебя, — и вздохнула, расслабляясь и раздвигая согнутые в коленях ноги, давая ему прижаться к промежности и никак не препятствуя в большем.
Он старался не торопиться, но чувствовалось, что думает только о том, как бы загнать, и непристойно возбуждал диссонанс между ощущениями: мокрые поцелуи с долгими дрожащими стонами и всхлипами, и то, как он взял себя рукой и жадно притирался снизу, иногда останавливаясь и пытаясь перевести дух.
Тихонько, смущаясь, сквозь зубы прошептала:
— Пожалуйста, не сдерживайся. Ты можешь делать всё, что хочешь.
Странненькие были ощущения: чудовищная похоть, делающая тело очень податливым — и непонятный иррациональный ужас, мешающийся с ней. Казалось, что когда Ганконер полностью овладеет мной — себя утрачу. И хотелось скорее проскочить этот момент, а Ганконер, хоть и дышал через раз, головы почему-то не терял:
— Я же чувствую, что боишься… Не надо, — губы тёрлись о шею, об ушко, и такой он был шелковистый и пылающий, что голову теряла я, — не бойся, я приказал добавить нужные травы в питьё, тебе легко будет принять меня, почти без боли, совсем чуть-чуть потерпи…
С нездоровой насмешечкой подумала, что он всё о своём толстом хуе переживает. Конечно, больше-то не о чем. Тут он слегка вдвинулся, и я поняла, что переживания были обоснованны. Да уж, от бестелесности он был очень далёк, и его телесность распирала до изумления. Охнула и напряглась, протестующе вцепилась ему в плечи, но ни о чём не попросила, понимая, что останавливать бесполезно. Да и не хотелось.
Он медленно втискивался, давая передохнуть и привыкнуть.
— Расслабься, не зажимай меня так. Больно, душенька, — его голос дрогнул невыразимой нежностью, и я почувствовала, как он осторожно притягивает мою руку вниз, заставляя взяться за то, что я не могла даже толком обхватить — тяжёлое, пульсирующее горячей кровью.
— Сама, — он хотел что-то ещё сказать, но не смог.
Остановился и ждал. Я медлила, и он просительно толкнулся. Наши пальцы переплетались на основании его члена, и это чувствовалось больше, чем просто физической близостью. Какая-то невозможная интимность была в этом, немного пугающая. Но возбуждение тоже было сильным, и спустя какое-то время он убрал руку: место на члене оставалось только для моих пальцев. Ганконер, похоже, хорошо собой владел. Его голос тёплым тёмным мёдом лился в уши, заставляя растечься:
— Я хочу весь быть в тебе, — и он легонько надавил, входя до конца.
Он полежал, уткнувшись лицом в моё плечо, и слегка приподнялся. Рефлекторно вытерла мокрую кожу и услышала смешок:
— Прости, прекрасная, не успеваю подбирать слюни, и тебя измазал, — и тут же смешок прервался коротким стоном, когда он толкнулся. — Если бы ты знала, как мне хорошо сейчас, — его голос становился всё более отстранённым, — я так хочу, чтобы тебе… тоже…
Ганконер охнул и начал двигаться, потихоньку наращивая темп.
Я, честно говоря, поверила в его малоопытность и думала, что он кончит сразу же, как только войдёт, но время шло, я кончила несколько раз, а он всё держался. Удивлялась, как легко тело принимает его массивное достоинство, и каким шелковистым и приятным он ощущается внутри: нигде не саднило и не было натёрто, и настойчивые толчки ощущались очень желанными. Он легко менял угол проникновения, мелкие быстрые удары в стеночки изнутри заставляли забыть всякий стыд и шептать комплименты, которые в трезвом состоянии я бы вслух произнести не смогла. Ганконер же кричал, хрипел, всхлипывал — но кончать как будто не собирался. На ухо спросила, хочет ли он этого. Вопрос странно подействовал: он быстро, поверхностно задышал, и, наконец справившись со сведённой судорогой страсти челюстью, сдавленно ответил:
— Да. Но мне так мало, я хочу быть ближе и глубже.
