Хотя, если подумать, сколько он тем инкубом был? В двадцать его выгнали из племени, не достигнув ста он встретил эльфов… лет пятьдесят-семьдесят. Что ж, по человеческим меркам немало. Но полноценный акт за это время — один раз. Потом эльфийки, с которыми только… гм… поцелуи. Потом демоницы, с которыми можно было всё, но тут он сам себя ограничивал. Мда, ушки-то и правда почти девственные.
Совершенно некстати вспомнился анекдотик, в котором герой спрашивал героиню, в какие места её имели, и, выяснив, что только в ухо ещё не было, с умилением восклицал: «Ах ты, целочка моя!»
Пытаясь скрыть циничную усмешку пополам со смущением, опустила глаза вниз. Наткнулась взглядом на снова оживший член и не могла отвести глаз — всё-таки неправ Ганконер, есть у него кое-что, чего я раньше не видела. Красота, конечно, неописуемая. И экзотика.
Прикусила губу, со стыдом думая, что вот не поцеловались даже, а уж за… красоту подержалась. И снова опустила руку туда. Затаив дыхание, водила пальцем вниз-вверх, очарованно глядя, как член мерцает и переливается золотом от нежного, почти невесомого прикосновения. Собралась протянуть руку и потрогать эти кажущиеся шёлковыми чёрные завитки, узнать, каков он на ощупь там, дальше, но Ганконер вдруг перехватил руку. Он тяжело дышал и весь был как пламя, тлеющее — золотом под кожей члена, кровью, плеснувшей на скулы, но пока себя контролировал:
— Почему только рукой?
Не поняла вопроса и изумленно приподняла брови, не зная, что ответить.
Ганконер снова спросил, поколебавшись:
— Ты же не считаешь моё существование оскорблением естества?
Вздохнула, поняв:
— Нет. Я считаю твоё существование похвалой естеству, — и, не удержавшись, — если захочешь сожрать, владыка, то лучше под наркозом, в состоянии эйфории.
Он захихикал и ухватил белыми острыми зубами за оголённое плечо.
Тоже хихикая, шутливо отбивалась (а про себя, где-то глубоко внутри, всё равно трусила, что сейчас он станет зверем и сожрёт!), но когда почувствовала, что его колено уже без шуток втиснулось между ног, нахмурилась и попыталась вывернуться:
— Не могу.
Ганконер был очень ласков, но прижимался всё ближе:
— Я очень осторожно, — его глаза становились всё чернее.
— Нет. Больно, — и, с возмущением, — ты обещал подождать!
— Прекрасная, ты сама позвала меня, — он остановился и опустил ресницы, тяжело дыша.
С трудом сглотнув, прошептал почти без голоса:
— Так беззастенчиво рассматривала моё желание, так трогала меня… Я всего лишь мужчина.
Он вдруг обнял, обвился вокруг, целуя в губы, простонав в них:
— Позволь хотя бы потрогать, притереться…
Я ничего не успела придумать в ответ, а он уже ловко распустил ворот сорочки и лихорадочно целовал грудь, обжигая дыханием:
— Я ведь ни разу не побыл с тобой, моя королева, ни разу не пробовал, как это… я с ума схожу, не мучай меня.
Не было ни сил, ни желания противиться. Подняла руки, расслабляясь, и только тихо охнула, когда он несколько раз жадно и мокро лизнул между грудями — и вдруг оседлал их, нависнув сверху. Жар поцелуев сменился холодом от покрывшей кожу слюны — а затем Ганконер опустился, распластываясь промежностью по моей груди, и коленями сжал её по бокам. Я завсхлипывала и выгнулась, ощущая влажной чувствительной кожей желанное и запретное — шёлк его волос в паху, тяжёлую мошонку и ствол, зажатый между грудями.
— Смотрел на тебя, говорил с тобой — и мечтал прижать, расстегнуть ворот и… Как ты изумилась, когда я сделал это розой — и всё поняла, и очаровательно смутилась… мои ночи потом были полны этим воспоминанием. О майа, сейчас я… — хриплый шёпот, сначала насмешливый, сбивался, он не мог продолжать и умолк.
Всё было легко, без грубости — он оказался очень ласковым телёнком, ужасный Владыка Тьмы. Напряжён был, как струна, но потирался нежно. Двигался всё быстрее, и при этом не ощущался тяжёлым. Мелькнула мысль — насколько он может быть кажущимся, бестелесным? Опустила руки ему на бёдра, погладила, сжала ягодицы — он закинул голову, коротко вдохнув, вскрикнул без звука, пережатым горлом, и его затрясло. Странные были ощущения: крик без звука, оргазм без семени — но нет, Ганконер всё-таки настоящий. Просто настолько сухие плотные мышцы, что своего веса не чувствует, и мне не дал почувствовать.
— Что ощущаешь, когда кончаешь насухую? Есть разница? — спросила с любопытством, лёжа рядом и нежно поглаживая завитки между его раскинутыми бёдрами, — эта татуировка — она такая красивая…
Ганконер, усмехнувшись, с оттенком досады ответил:
— Прекрасная, ты же любишь ежевику? Представь, что ты срываешь её, вдыхаешь её аромат, трогаешь губами, языком, чуть прикусываешь, а потом кладёшь себе за шиворот. Вот примерно так. И там, внизу — всё время тяжесть. Ах да, наносить и снимать болезненно.
Мда. Всё-таки несовершенна магия-то. Но красота неописуемая, конечно. С тем и уснула.
