Контора не располагала помещением для нотариуса, поэтому Пыкк занимала квартиру через две улицы от банка, между второсортной баней и лавкой мясника. На двери из тяжелого дуба красовался чугунный дверной молоток в форме собачьей головы. Разгадывать символизм такого сочетания Китрин даже не пыталась. Голос Пыкк из-за двери звучал приглушенно и невнятно, но, как только выяснилось, что Китрин не сборщик налогов и не грабитель, засов лязгнул, и дверь со скрипом повернулась на кожаных петлях.
– Можно войти?
– Разумеется, магистра, – буркнула Пыкк, отступая на шаг.
Квартира если и уступала размером жилью Китрин, то не слишком. Зато стол был намного больше. Конторские книги лежали раскрытыми, недописанный отчет ждал продолжения. Китрин разглядела тщательно выведенные цифры и иные символы, записанные особым банковским шифром.
– Чему обязана такой честью?
– Отчетам. Когда они будут готовы к отправке?
Пыкк скрестила руки на груди:
– Видимо, через неделю. Максимум через две. Зачем тебе?
– Не хотите ли вы лично отвезти их в главную дирекцию? Побыть немного в Нордкосте? Я бы могла здесь присмотреть за делами, пока вас нет.
Лицо Пыкк, как и предполагала Китрин, исказилось презрительной усмешкой.
– Это вряд ли, магистра. Мне выданы четкие инструкции.
– Что ж, – заявила Китрин, протягивая нотариусу мягкий лист бумаги сливочного цвета. – Не говорите потом, что я не пыталась вас спасти.
Пыкк, нахмурившись, развернула бумагу и пробежала глазами текст. На лице проступили замешательство и недоверие.
– Ты приглашена на пир?
– Да, – подтвердила Китрин. – Придется вам идти вместо меня. А я повезу отчеты в Карс.
В Кингшпиле началась траурная церемония. Симеон, король имперской Антеи, лежал на ложе из цветов – красных, желтых и оранжевых, – как на погребальном костре, неспособном поглотить тело. В золоченом доспехе отражались солнечные лучи, недвижное лицо было обращено к небу. Поодаль стояла антейская знать – аристократические дома Эстинфорд, Банниен, Фаскеллан, Броот, Верен, Каот, Паллиако, Скестинин, Даскеллин и десятки других: все, кто принес клятву верности старому другу Доусона много лет назад. Приличествующие случаю одежды, на голове траурное покрывало. Ветер рвал рукава Доусона и заглушал распевы священников, при безоблачном небе пахло дождем. Доусон склонил голову.
Он не помнил, как познакомился с Симеоном. Просто настал неповторимый миг первой встречи, повлекший за собой следующие, и два мальчика из благороднейших семейств Антеи стали неразлучны – дуэльные аллеи, дела чести, проделки и мимолетные интриги, крепящие дружбу. Теперь от счастливых воспоминаний, нахлынувших так некстати, на глаза наворачивались слезы. Однажды Доусон с Симеоном, оторвавшись от егерей и своры псов, вдвоем гнали оленя через лес, и, когда мимо чьего-то домика тот вынесся к крестьянскому огороду, они проскакали за ним по пятам, конями истоптав грядки с горохом и баклажанами до состояния зеленой жижи. Тогда это казалось забавой. Нелепой, задорной, радостной. Теперь один лишь Доусон будет помнить тот хохот и уморительную физиономию крестьянина, который, наскочив на них, обнаружил перед собой наследника престола, с ног до головы покрытого грязью и ошметками овощей.
То, что было общим воспоминанием, теперь принадлежит только Доусону. Навсегда. Даже если с кем-нибудь поделишься, то воссоздашь лишь рассказ, а не само событие. Разница не меньше, чем между жизнью и смертью, – разница между прожитым наяву и навеки застывшим в мертвой оболочке.
Симеон тогда был совсем юным, и благородным, и сильным. И уважал Доусона чуть ли не как более достойного – а для молодого человека нет ничего прекраснее, чем получать восхищение от того, кем восхищаешься сам. Затем восторг с неизбежностью ушел в прошлое, а теперь даже грезить о нем бессмысленно. Один мертв, другой стоит в траурном покрывале, развеваемом ветром у лица, и внимает священнослужителю на десяток лет старше покойного, бормочущему ритуальные слова и воздевающему руки к Богу. Дыхание короля остановилось. Кровь почернела и застыла в венах. Сердце, некогда способное любить и ненавидеть, обратилось в камень.
Священник зажег главный светильник, зазвонили колокола – вначале один, потом десяток, затем тысячи. Бронзовые языки разносили весть, которая ни для кого не была новой. «Все умирают, – вспомнил Доусон слова Симеона. – Даже короли». Он шагнул вперед. Церемониал четко предписывал, за какой из светлых ясеневых шестов под погребальным одром он должен взяться, кто из несущих тело короля встанет сзади Доусона, кто впереди. Барон оказался в более дальнем ряду, чем хотелось бы, однако и отсюда ему удалось увидеть, как юный Астер подошел к своему месту во главе процессии.
