Спокойное лицо капитана дрогнуло лишь на мгновение, затем он отдал честь регенту. Эшфорд уже вскочил на ноги, забыв про этикет.
– Вы с ума сошли? – крикнул он. – Да кто вы такой? Так не делается! Я посол!
Капитан гвардейцев положил ему руку на плечо:
– Пройдемте со мной, милорд.
– Вы не смеете так поступать! – прокричал в ужасе Эшфорд.
– Смею, – ответил Гедер.
Сопротивлялся Эшфорд недолго. Когда двери за ним закрылись, вельможи Антеи обменялись взглядами. Долгое время никто не решался заговорить.
– Милорды! – объявил Гедер Паллиако, лорд-регент имперской Антеи. – Мы вступили в войну.
Доусон сидел на кушетке, поскрипывающей кожаной обивкой. Джорей и Барриат расположились в креслах напротив него, любимая охотничья собака скулила у ноги хозяина, тычась влажным носом ему в ладонь.
– Он ведь оказался прав тогда, – заметил Барриат. – Тогда, с Фелдином Маасом. Все сказал верно. Он откуда-то все знает. Может… может, и сейчас не ошибся? Джорей, ты ведь с ним служил.
– Да, – откликнулся Джорей, и ужас в его голосе был вполне красноречив.
– Неужели все наша вина? – произнес Доусон. – Сам не верю, что мы такое сотворили.
– Не одни мы, – возразил Барриат. – Если Паллиако прав…
– Я не войну имею в виду. И даже не нарушение неприкосновенности посла. Он не более чем грубиян и напыщенный осел. Я не о том.
– Тогда о чем же? – спросил Джорей.
Доусон вновь вспомнил, как огромный жрец под взглядом Паллиако чуть отвел голову влево, потом вправо. Никаких сомнений: жрец диктовал Паллиако, как поступить, и Гедер делал как велено. Симеон умер, а Рассеченный Престол усилиями Доусона и союзников отдан в руки религиозного фанатика, который даже не является подданным короны. От этой мысли к горлу подкатывала тошнота. Если утром после сна вдруг обнаружилось бы, что вместо воздуха теперь море и вместо птиц летают рыбы, то и тогда не было бы так страшно. Все не на своем месте. А теперь должный порядок в королевстве разодран в клочья.
– Мы должны все исправить, – сказал Доусон. – Надо все наладить заново.
В дверь поскреблись, приоткрылась щель, в комнату просунулось испуганное лицо лакея.
– К вам пришли, милорд, – доложил он.
– Я никого не принимаю, – бросил Доусон.
– Там лорд-регент Паллиако, милорд, – пояснил лакей.
У Доусона перехватило дыхание.
– Проводи… проводи его сюда.
– Нам уйти? – спросил Барриат.
– Нет, – ответил Доусон, хотя правильнее, видимо, было бы сказать «да». Сейчас хотелось, чтобы семья была рядом.
Гедер пришел все в том же бархатном с золотом одеянии, разве что без венца на голове. Выглядел совсем по-прежнему – невысокий, полноватый, с неуверенной улыбкой, которой словно бы заранее извинялся за все сразу.
– Лорд Каллиам, – приветственно кивнул он. – Спасибо, что приняли меня. Джорей, Барриат, рад вас видеть. Надеюсь, Сабига здорова?
– С ней все в порядке, милорд регент, – ответил Джорей.
Паллиако лишь махнул рукой:
– Гедер. Всегда можешь звать меня Гедер. Мы ведь друзья.
– Хорошо, – отозвался Джорей.
Паллиако сел, и Доусон вдруг обнаружил, что они с сыновьями не встали, когда он появился. А надо было.
– Я пришел просить об одолжении, – начал Паллиако. – Видите ли, я служил под командованием лорда Тернигана. И Алан Клинн служил, конечно, и другие. Все, что произошло в Ванайях, было ужасно. И я сам, хоть и неприятно это признавать, оказался не на высоте.
«Ты предал корону и память моего друга», – мысленно ответил ему Доусон.
– Говоря проще, я ему не доверяю. Вы и ваша семья всегда были ко мне добры. Вы стали моим, так сказать, покровителем, когда я попал ко двору и не знал, как себя вести. Поэтому теперь, когда мне нужен верховный маршал, следовало бы назначить Тернигана хотя бы по той причине, что свежего опыта у него больше. Однако я предпочел бы вас.
Доусон подался вперед, голова кружилась.
Паллиако предал корону и королевство, вручил власть ничтожному козопасу, начал с Астерилхолдом войну, в которой погибнут тысячи людей по обе стороны границы, а теперь решил передать командование армией в руки Доусона. И преподносит это как просьбу оказать ему милость.
С минуту Доусон молчал и лишь потом нашелся с ответом:
– Милорд регент, я почту за честь.
Некогда, столетия назад, вдоль обрыва кто-то соорудил низкую стену; неравномерно торчащие камни в лунном свете напоминали Маркусу костяшки пальцев. Он опустился на колени, одной рукой упираясь в скользкую от росы траву. В бухте, открывающейся внизу, стояли на якоре три судна, мелкодонные с парными мачтами, – более быстрые и маневренные, чем торговые суда с хорошей осадкой, вожделенная цель пиратов. В борту одного из кораблей виднелся след недавнего удара: новые доски, которыми залатали пробоину, за немногие недели еще не успели потемнеть.
На песке догорал костер для приготовления еды, рыжее пламя служило единственным источником тепла в весеннюю ночь. Со своего места Маркус насчитал с десяток обиталищ – крупнее палатки, мельче хижины, – разбросанных чуть выше линии прилива. Стало быть, обустроенный лагерь, это хорошо. И полдесятка кожаных лодок на берегу.
