– Баронесса Остерлинг, я не мог бы мечтать о большем.
– Мечтать вы могли бы. Получить – нет. А теперь я вынуждена просить вас удалиться. У меня в гостях члены семьи.
Иссандриан чуть ли не взлетел на ноги, лицо приняло извиняющееся выражение.
– Я не знал, миледи, – покаянно произнес он, – иначе не дерзнул бы вам помешать. В таком случае я обязан вам еще большей благодарностью. Если чем-либо смогу быть вам полезен, только скажите…
– Лорд Иссандриан, – перебила его Клара, – мой муж вас не выносит, однако он всегда вас уважал. Это не так уж мало.
Иссандриан серьезно кивнул и откланялся. Клара медленно вышла в сад. По письмам Доусона выходило, что Алан Клинн не так уж счастлив от того, как ему приходится отвоевывать свое доброе имя, и что Паллиако постарался осложнить бедняге армейскую жизнь всеми мыслимыми способами. Она задумалась, стоит ли написать Доусону о сегодняшней беседе или отложить до его приезда.
Элисия и няня по-прежнему играли с внуком у пруда. Сабига в одиночестве сидела за столом, держа в руках трубку Клары.
– Где ты ее нашла? – спросила Клара, берясь за глиняный чубук.
Он уже был набит табаком, оставалось лишь поднести огонь.
– В вашей комнате, как вы и думали, – ответила Сабига. – Я тут слушаю, как играет ваш внук. Очаровательный ребенок.
– Это верно. Весь в мать. Она всегда была хорошенькой. Даже когда вырастала на пол-ладони в год и походила на травинку, на ее красоте это не сказывалось. Внук еще и мало спит, совсем как она. Скажу по секрету: наблюдать, как твои дети встречают те же трудности, какие были у тебя с ними, – это что-то вроде реванша бабушки.
Сабига улыбнулась. Следы плача были незаметны – чуть покрасневшие веки да слабые, уже тающие пятна на шее. Девочке повезло: когда слезы проходят бесследно – это хорошо. Правда, теперь глаза Сабиги засияли, и Клара поджала губы.
– Порой, – начала Сабига, – не часто, а лишь время от времени, я думаю, каким был бы мир, не будь я дочерью лорда Скестинина.
– Да ты ведь с рождения его дочь! – воскликнула Клара, пытаясь удержать девочку подальше от темы, на которую та нацелилась.
Однако Сабигу было не остановить.
– Все верно. Просто у незнатных женщин больше свободы. Есть и трудности, я понимаю. Однако и при трудностях можно жить, зато…
– Нет, – покачала головой Клара.
К глазам Сабиги подступили слезы. Вот-вот прольются.
– Нет, – повторила Клара чуть мягче. – Нельзя вспоминать о том ребенке. Никогда не мечтай его вернуть. Нечестно требовать от всех, чтобы забыли, а самой помнить. Так не бывает.
– Я ведь по нему скучаю, – прошептала Сабига. – Не могу не скучать.
– Ты можешь не показывать, что скучаешь. Джорей слишком многим рисковал, пытаясь дать тебе другую жизнь и возможность начать все заново. Если ты этого не хотела, нужно было ему отказать. А принять его руку и одновременно держаться за прошлое – это нечестно. И глупо.
– Простите, – хрипловато выдавила Сабига. – Ведь это мой сын. Я думала, вы поймете.
– Я понимаю. Потому-то и говорю. Взгляни мне в глаза. Нет, в глаза. Вот так.
Сабига сглотнула, и Клара почувствовала, как у нее самой закипают под веками слезы. Где-то в мире есть ребенок, чья мать любит его до отчаяния, до боли в сердце, и он никогда об этом не узнает. Может, девочка мучится и заслуженно. В конце концов, то было ее решение, даже если расплата теперь кажется слишком жестокой для давней ошибки. Однако ребенок ни в чем не виноват. И будет страдать без вины. И Клара сделает все возможное, чтобы мать и дитя были разлучены навсегда и чтобы былой позор Сабиги так и остался в прошлом.
По щеке Сабиги скатилась слезинка. По щеке Клары тоже.
– Вот так, – сказала Клара. – А теперь улыбнись.
Перед глазами Китрин лежал, погруженный в сон, последний дракон-император. Каждая нефритовая чешуйка – шириной с ладонь Китрин. Веки приоткрыты так, что видна узкая полоска бронзового глаза. Сложенные крылья – длиной с мачту шхуны. Даже длиннее. Китрин попробовала вообразить, как статуя оживает. Двигается. Разговаривает на языках, сотворивших мир.
Рядом с телом такой красоты, массивности и предполагаемой физической силы любой почувствует себя ничтожным. Одних драконьих когтей хватило бы, чтобы разрушить здание. Если раскроется такая пасть, внутри хватит места для некрупного вола. Однако впечатляли не только размеры. Скульптор, оттачивая линии глаз и тела, сумел передать и мощь разума, и ярость, и отчаяние. Морад, безумный император, против которого восстали его собратья по кладке. Морад, противник Дракки Грозоврана. Морад, чья смерть принесла свободу всем расам человечества.
Лауро Медеан, стоящий рядом с ней, почесал локоть.
– Говорят, спящие драконы при желании могли долго лежать как камень, – поведал он. – Это было частью войны. Драконы зарывались в землю или прятались в глубоких пещерах. О них никто не знал. А потом, когда армия заходила с фланга или с тыла, дракон возвращался к жизни. Вырывался из-под земли, дыша огнем, и всех убивал.
