Слитная масса тел на дальнем конце моста колыхалась, словно дышали бока смутно различимого гиганта. Удары тарана походили на стук исполинского сердца. Солдаты держались вместе, стрелы не разбили строй, сброшенные с круглой башни факелы не подожгли таран. Отряд сражался. Даже если воины погибнут, то погибнут как герои.
Вдруг что-то изменилось. После гулких ударов тарана послышался грохот. Потом треск. И вот уже толпа с кличем ринулась внутрь круглой башни через разверстые ворота.
– Вперед! – закричал Доусон. – Рыцари Антеи, ко мне! Ко мне!
Припав к шее коня, он пролетел галопом через ущелье, оскалившись от ярости, и азарта, и опьянения битвой. Врезавшись в сгусток тел на той стороне, он с трудом отличал своих от чужих – все рассыпались, и вот уже его отряд ворвался на круглый двор башни, накрывая врага, как волна, и оттесняя прочь. Что-то горело, едкий запах дыма подстегивал и бодрил, вопли вражеских солдат казались музыкой.
К полудню все улеглось окончательно. Шестьдесят солдат Астерилхолда были убиты. Вдвое больше взяты в плен. Сколько сгинуло в воде, оставалось только гадать. Главное же – драконья дорога теперь в руках Доусона, свободный путь в самое сердце вражеской державы.
Доусон стоял на крепостной стене взятой им башни – на первом за целое поколение клочке земли к западу от реки Сайят, неоспоримо принадлежащем антейской руке. Посланец, которого он вчера хотел отправить к Паллиако с отказом, ждал рядом. Доусон вручил ему семь сложенных, прошитых и скрепленных печатью листов бумаги – один и тот же приказ всем командирам полевых отрядов: «Война выиграна. Уходите с болот и возвращайтесь ко мне».
Это должно было стать триумфом. Прекраснейшим мигом жизни, богатой победами.
Внизу, во дворе башни, хохотали и плясали. Двое фермеров успели погонять по земле, как мяч, голову астерилхолдского солдата, пока гарнизонный командир не положил этому конец. Щедро лилось вино и кое-что покрепче. Вместо сожженных знамен Астерилхолда теперь везде висели знамена Антеи.
Знамена Антеи и еще одно – багряное, с восьмичастной эмблемой. А во дворе пересмеивались, жали руки и принимали благодарности три воробья. Сектанты, дружки Паллиако. Победа принадлежала не Доусону, не Рассеченному Престолу и даже не Паллиако. Победа принадлежала чужеземным жрецам, и даже если об этом больше никто не догадывался, Доусон это точно знал. И знал, что это значило.
Это значило, что он позволил себя совратить.
Весть о победе разнеслась по Кемниполю, словно легкий ветерок: все шло как прежде, но перемены были очевидны. Клара замечала их в сотнях мелочей. Пекарь стал щедрее поливать медом булочки. Мода на темные кожаные плащи слишком свободного кроя, почти сошедшая на нет, возродилась с новой силой. Жены вельмож при встречах упоминали не столько страх из-за отъезда мужей, сколько страх из-за их возвращения. Кларе это напоминало о деревьях в предвесеннюю пору, когда по стволу разливается сок и слегка зеленеет кора задолго до появления первых листьев.
Молва ширилась изо дня в день, перемешивая слухи и правду. Антейская армия то ли захватила Калтфель, то ли была отброшена. Кто-то из солдат видел, как призрак Симеона то ли сражался в гуще схватки, то ли шагал по полю боя, то ли стоял рядом с верховным маршалом. Для Клары, пережившей не один период битв, такая увлеченность духами мертвых была в новинку. Интересно, бывают ли у военных сплетен свои моды? Впрочем, отчего бы не бывать…
Зато письма от Доусона навевали тревогу.
Муж писал раз-другой в неделю: часто, но не так регулярно, чтобы волноваться при задержке письма. Фактов он сообщал крайне мало – в конце концов, Клара ему жена, а не военный советник – и прибегал больше к общим словам и пересказу впечатлений. С каждой новой победой тон делался более сердитым. Зачастую Доусон рассуждал о политических и родственных связях Антеи и Астерилхолда – воюющих братьев, как он их называл. А его отношение к чужеземцам, и без того не слишком доброжелательное, сделалось хуже прежнего. При чтении Клару не отпускало чувство, будто он пишет не столько для нее, сколько для себя. Может быть, призрак Симеона и впрямь шествует рядом с ним, пусть и символически.
Еще одним примечательным сдвигом в придворной жизни стало растущее внимание к жрецам Гедера Паллиако. Когда в знак победы над Маасом он основал новый храм, при дворе к этому отнеслись с опасливым любопытством. Затем, после возвышения Гедера до регента, придворные зачастили в храм с намерением ублажить нового правителя. Однако и за пределами этих настроений интерес к новому храму возрастал сам по себе. Клара пока не знала, как к этому относиться, но идти туда без ведома Доусона не хотелось: лучше сперва выяснить настрой мужа, а уж потом решать, стоит ли расширять свой религиозный опыт.
Теперь, когда дорога на Калтфель была открыта и армии Астерилхолда завязли в южных болотах, Клара ожидала возвращения Доусона к середине лета. Если неизбежные мирные переговоры состоятся в Кемниполе, то раньше. А пока ей предстояло заняться собственным перемирием.
