========== двадцать пять. как тлеет в ее глазах надежда ==========
Серсея торжествовала. В последнее время, это было её частым состоянием, что хорошо сказывалось на ней самой и на ребёнке.
Главной её радостью было безумие Баша. Отрава Нострадамуса действовала исправно, медленно сводя юношу с ума. Баш теперь даже не мог появляться при дворе, всё время проводя в своих покоях. Ему мерещились какие-то тени, заговоры, он мог замолчать посреди разговора и забыть, о чём он вообще говорил. Баш плохо спал, его постоянно мучали кошмары, реалистичные до ужаса. Он мало ел и много пил, из-за чего сильно похудел. Под глазами — тёмные круги, выделяющиеся на измождённом лице. Кожа туго натянута на скулы, ещё чуть-чуть — и порвётся. Тёмные волосы вечно растрёпаны, немного отрасли, и несколько прядей налипали на вечном взмокший лоб и шею. Пальцы и запястья такие хрупкие, что смотреть страшно. Себастьян был болен, действительно болен. Он был безумен, а безумец не может быть дофином. Серсея видела это в глазах Марии ― как тлеет в её глазах надежда, а когда во время последней встречи с Генрихом и какими-то послами, Себастьян вдруг встал из-за стола и вылил вино ей на платье, уверяя, что ему так приказали, и вовсе потеряла надежду на то, что всё придёт в норму. Генрих приказал держать Себастьяна в его комнате под замком, но это, казалось, только усугубило ситуацию. С ограниченным кругом общения, Башу не становилось лучше. Его болезнь прогрессировала, и теперь в каждом ― кроме разве что Марии ― он видел возможного убийцу. Боязнь смерти становилась сильнее, а Себастьян — безумнее. Ещё несколько месяцев, и он превратится в абсолютного сумасшедшего, которому уже не помогут лекарства.
Было лишь вопросом времени, когда Генрих окончательно поймёт, что его сын сошёл с ума. Серсее было почти жаль его, потому как в своём безумии Себастьян становился ласковее и как-то по-детски добрым. Когда он видел её в коридорах, то бросался к ней, как маленький Генрих, и просил поиграть с ним. Серсея сглатывала ком в горле и отказывала ему, хотя и старалась быть предельно ласковой. Может быть, где-то, в глубине души, ей и было его жаль, и она жалела о своём поступке. Но на кону стояла её жизнь, жизнь Екатерины и будущее всей династии Валуа. Она не могла позволить смещения престолонаследия.
После завтрака, девушка направилась в комнату отца. Они давно не виделись, и Серсея не знала, какого состояние Генриха, а в последнее время это играло решающую роль. Да, он отослал свидетелей, и про суд над Екатериной говорил туманно, не называя точных сроков, даже королеве Франции почти были возвращены все её полномочия, однако настроение короля менялось, точно погода на море. Конечно, никаких свидетелей не было, повитуха давно была мертва, да и кого можно было осудить в этом? Генрих искал того, кто был бы ему недругом ― нелюбящая жена и плетущий сети паук, прекрасная пара для казни.
Внутри точилась мысль, что, если бы не её свадьба, Генрих вполне мог бы осудить Нострадамуса в связи с Екатериной, но так бы он не унизил ни себя, ни жену, ни дочь с её мужем. Серсея предпочитала не думать об этом ― в это она никогда не верила, особенно теперь, зная, что Нострадамус был влюблен в неё, когда она ещё была девчушкой.
― Пришла поговорить о состоянии Баша? ― грубо кинул Генрих, увидев её. Серсея удивлённо замерла на пороге, не понимая, чем уже досадила.
― Вообще-то, я пришла говорить о Екатерине, ― миролюбиво заявила девушка и, не спрашивая разрешения, приблизилась к отцу. Король выглядел уставшим. Бледный, небрежно одетый, немного похудевший. Серсея даже немного растерялась.
― А что с ней? ― буркнул Генрих, устало потирая переносицу. ― Её не казнят, если ты об этом. Не в скором времени. Видимо, твоя мать действительно верна мне, а признание Баша…
Генрих запнулся, но Серсея и так всё поняла. Признание безумного бастарда ― шаг, на которой Папа не решился бы даже из-за английской короны.
― Вы любили Екатерину? ― неожиданно спросила Серсея то, что уже давно волновало её. Генрих и Екатерина меньше всего напоминали влюблённую семейную пару, но несмотря на их взаимные обиды и едкие слова, в них никогда не было ненависти. Даже сейчас Генрих говорил о жене без злобы. Когда начинался их брак, они страстно любили друг друга, а любовь сложно убить. ― Хоть немного?
― Разумеется, ― без сомнений ответил Генрих, и Серсея тут же улыбнулась. Отец продолжил: ― Я любил её, пока из невинной, напуганной девочки, что приехала ко мне из-под опеки Папы, она не стала злостной стервой, плетущей интриги.
― Вы заставили её плести интриги, ― безжалостно проговорила Серсея, прервав короля. ― Вы превратили её в злостную стерву. Вы создали Екатерину Медичи, королеву Франции. Девочку из Флоренции убьёт не топор, который Вы подвесили над её головой. Её уже убили Вы и Ваше равнодушие, Ваше пренебрежение.
Генрих весь подобрался, собираясь вступить в словесную схватку, но один взгляд на дочь остудил его. Да и сил у него осталось уже мало, чтобы бороться с собственной кровью.
