― Тебе нельзя волноваться, Серсея, поэтому я не буду обсуждать с тобой…
― Клевету и казнь моей матери? Но Вам придется. Я буду защищать Екатерину. До последнего.
Она встала и прошлась по комнате. В последнее время ей было сложно усидеть на месте, всё время хотелось ходить и ходить. Повитухи говорили, что это ― нормально, а долгие прогулки она скрашивала в компании Нострадамуса.
― А как же Баш? ― спросил Генрих, и Серсея поморщился. Не понимал, отец всё ещё не понимал, почему дочь так сильно ненавидит единственного полностью родного брата. ― Он твой брат, и он…
― Он был моим братом. И он любил меня в детстве, ― поправила она и неожиданно рассказала то, о чём не говорила даже Екатерине. ― Однажды, когда мы гуляли вместе, мимо нас прошли служанки. Ко мне они обратились «Ваша светлость», а Баша даже не заметили. И он назвал меня дочерью гнилой итальянки. Я обиделась и ушла. Потом мы, конечно, помирились, но наша любовь кончилась там, в том коридоре, освещённом утренним солнцем, когда дети впервые поняли, что такое статус, ― она помолчала какое-то время, а потом решительно, безжалостно выплюнула. ― Плевать на Баша, я хочу спасти Екатерину. От Марии ничего не зависит, она выйдет за наследника. Так просто откажитесь от призвания Себастьяна и верните Франциска. Надавите на Марию, заставьте её увидеть, что Франция ― единственный союзник, и не она диктует правила. Не верю, что вы прогнулись под девчонку.
― Я не под кого не прогибался!
Гнев Генриха, который вспыхнул, как спичка, не тронул его дочь. Серсея продолжала давить холодом и безэмоциональностью, и это больно ранило короля. Он был готов принять равнодушие от любого своего ребенка, но не от Серсеи.
― Все знают, что Себастьян ― Ваш любимый сын. Вы дали ему так много, а у Франциска отбираете корону, которой он должен обладать, которая ему обещана с детства.
Генрих помолчал, и на его лице отразилась искренняя жалость. Он понимал, как сильно ранит своего сына Франциска, которого его дед называл маленьким львом, и иногда даже удивленно оглядывался назад, не веря самому себе ― неужели желание править половиной Европы становилась выше его наследника? Долгожданного первенца… Их с Екатериной первенца.
Серсея, уловив эту слабость в чувственной броне отца, продолжала ― мягко и правдиво.
― Подумай ещё раз, папа. Екатерина не ангел, при дворе нет святых. Но она верный друг тебе, и пока ты жив, не видит на троне никого, кроме тебя. Она воспитала достойного сына, чтобы он занял твоё место, а ты хочешь отдать его бастарду, обделить законных сыновей?
Она ещё хотела сказать: «Аристократия уже волнуется, им не нравится это», но передумала. Она брала Генриха его отцовскими чувствами, говорила о их семье, а не о королевском долге и царстве. Тут Генрих всегда был беспомощен, точно ребенок, ведь в такие моменты становился только отцом, а не королем. Быть отцом, очевидно, было сложнее, чем монархом, Серсея не знала ― но скоро у неё появится возможность сравнить, сложнее быть родителем или членом правящей семьи.
― И ты готова уничтожить Себастьяна? ― спросил Генрих, до конца не веря в это, хотя нелюбовь Серсеи к родному брату была хороша всем известна и даже поощрялась всеми, кроме самого Генриха.
Серсея подошла совсем близко, едва не опаляя злобой. Генриха пугала эта её взявшаяся неизвестно откуда привычка ― кружить вокруг, почти задевая локтем, почти касаясь, но никогда не позволяя себе лишнего. Словно змея, Серсея вилась рядом, выжидая момент, чтобы укусить побольнее. Где она этому научилась, оставалось загадкой, ведь ни сам Генрих, ни Екатерина не тяготили к этому. Напротив ― они всегда смотрели сопернику прямо в глаза, демонстрируя власть и силу, в то время как Серсея словно каждым новым шагом бросала вызов своему оппоненту.
― Я буду защищать Екатерину, отец, ― снова произнесла дочь решительно. ― Она моя мать, я люблю её. Я хочу, чтобы она была с Вами на троне. Хочу, чтобы она увидела, как начнёт царствовать её любимый сын, каким королём он станет. Я хочу, чтобы она видела, как растут её дети, которых она Вам подарила. Я хочу, чтобы она увидела своих внуков, отец.
Генрих открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут его взгляд зацепился за выступающий живот дочери. Намеренно или нет, Серсея не стремилась подчеркивать своё положение перед отцом, и в каждой новой словесной схватке с ней, Генрих забывал о том, что дочь беременна. Он не знал, почему Серсея так поступает ― то ли из-за желания казаться сильнее и неуязвимее, кем она была сейчас, то ли чтобы потом гордиться самой собой, осознавая, что она добилось нужного решения без давления на жалость.
Этим Генрих мог только гордиться дочерью, ведь у неё получалось и она побеждала.
Внезапно, король разразился громким смехом, и Серсея вопросительно выгнула бровь.
― Ты поразительно коварна. Кровь Валуа и характер Медичи создал прекрасного ребенка, ― отсмеявшись, объяснил Генрих.
