Лола дошла до своей комнаты и бессильно опустилась в кресло. Платье её было безнадежно испорчено: кровь от бархата не отстирается. Руки болели ― принцесса в отчаянье хваталась за неё, стараясь хоть с кем-то разделить эту боль. Лола с радостью бы переняла хоть часть той боли, что разрывала Серсею. Она несколько часов мучилась от страшных болей, её внутренности словно сжимались и выворачивались, не желая отпускать этого маленького человечка, который уже успел стать самым важным, самым любимым, что есть в жизни. Всё, что могла сделать аристократка ― держать Серсею за плечи, вытирать холодный пот со лба и говорить, что всё будет хорошо.
В момент тишины, когда схватки на несколько минут утихли, Серсея внезапно, полушепотом, начала рассказывают Лоле о том, как она любит этого ребенка. Голос её охрип и срывался, так сильно она кричала, поэтому Лоле пришлось наклониться низко-низко. Серсея рассказывала о том, как, прижавшись губами к растущему животу жены, Нострадамус шептал. Говорил о любви. Любви мужчины к женщине, вынашивающей его дитя. Отцовской любви к зарождающейся под её сердцем жизни. Лола не понимала, почему именно ей принцесса это рассказывала, но в итоге лишь кивнула и сказала:
― Тогда вы должны постараться, ― Серсея посмотрела на неё мутными, зелёными глазами с лопнувшими капиллярами, словно не понимая. Лола сжала её плечо и повторила: ― Ради своего сына, ради своего любимого мужа. Вы не можете оставить их, не можете сдаться.
Серсея серьезно посмотрела на неё, кивнула, а следующая схватка заставила её снова лечь на кровать и застонать от боли. Лола сама подставила ей руку, но Серсея сжала лишь вполовину так же, как и до этого.
Как бы она хотела, чтобы муж был рядом. Возможно, если она переживет эти роды, в следующие она позволит Нострадамусу быть рядом.
― Нострадамус, ― едва слышно прошептала она и вдруг обмякла в ухвативших её руках, запрокинув голову назад.
― Приведите её в чувство! Немедленно! ― приказал врач, и Лола бросились брызгать в лицо принцессе водой, пока повитухи подносили что-то к носу и с силой трясли за плечи.
Лола вздрогнула от воспоминаний. Чтобы не было между ней и Екатериной, между ней и Марией, между Марией и Екатериной, и, наконец, между Лолой и Франциском, она бы пожелала никогда такого не видеть. На несколько минут, она правда испугалась, что принцесса Серсея может умереть. Ребёнка запеленали и дали ей, и она качала его, внутри содрогаясь от страха ― неужели этому малышу не суждено узнать тепло материнских рук, материнскую любовь. Неужели он никогда не увидит, какой прекрасной женщиной была принцесса Серсея.
Словно читая её мысли, малыш не успокаивался ― его писк превратился в плач, громкий и надрывный, и он всё плакал, плакал. Вероятно, он звал мать. И дозвался. Со следующим вдохом Серсея распахнула глаза и закашлялась. Ей дали воды, и она торопливо выпила. Первым делом её глаза нашли ребёнка на руках Лолы. Она потянулась к нему, и аристократка отдала его без возражений, лишь помогла поддержать ребенка. Повитухи облегчённо выдыхали, мальчик успокаивался.
― Я поздравляю вас, Ваша Светлость, ― произнесла Лола и неожиданно поняла, что плакала всё это время. И что она первая за всё время произнесла долгожданные слова. ― Пусть он будет здоров, крепко, и проживёт долгую жизнь. Господь будет к нему милосерден, его судьба будет великой.
― Спасибо, Лола, ― произнесла Серсея, улыбнувшись. Принцесса неуверенно протянула к ней руку, и Лола ухватилась за неё, сжав слегка дрожащие пальцы, словно обещание в преданной дружбе.
Лола почувствовала, что готова снова потерять сознание от нахлынувших ощущений. Возможно, потому что голова нещадно раскалывалась, ведь последние часы она провела в компании Серсеи, которая надрывно кричала от боли, а возможно потому, что она присутствовала при великом чуде и была безгранична рада за новорождённого… принца. Про себя Лола называла его так. Он был ещё совсем крохой, не прожившим и дня, а она чувствовала в нём яркий характер и силу, что делали его мать настоящей, первой принцессой Франции, и магию, что делала его отца прорицателем. Сезар обещал стать необыкновенным.
В комнату постучались. Она разрешила войти. Это пришёл Франциск, он слабо улыбнулся, но на бледном лице застыл испуг, смешанный с растерянностью. За ним закрылась дверь, и Лола снова вспомнила Париж.
― Лола, ― поприветствовал он, подходя ближе и присаживаясь на корточки рядом с ней.
― Франциск, ― кивнула она в приветствие. Он напоминал ребёнка, впервые получившего разрешение не спать допоздна и не верящего своему счастью.
― Спасибо, что была рядом с моей сестрой, ― сказал он, и в следующее мгновение ловким, незаметным жестом фокусника, что тешит людей на ярмарках, извлёк откуда-то красивый, золотой браслет, украшенный сапфирами и изумрудами.
― Не стоит, ― удивленно проговорила она, действуя больше машинально, нежели действительно отказываясь от подарка. Мать всегда учила Лолу, что от дорогих подарков в первый раз стоит вежливо отказаться, проявляя скромность и смиренность, и старые привычки были живы.
