― Спасибо, Ваше Величество, ― с доброй улыбкой кивнул Нострадамус. Руки его были свободны, и он положил одну на плечо Серсеи. Покровительственно и защищающее одновременно. Екатерина подметила это и тут же задала вполне ожидаемый вопрос, от которого Серсея начала уже уставать.
― Как ты себя чувствуешь? ― тут же спросила Екатерина.
― Роды прошли тяжело, я быстро устаю. Но сейчас всё хорошо!
В противовес своим словам, она мотнула головой и без сил уткнулась в бедро стоящего рядом мужа. Нострадамус обеспокоено погладил её по голове.
― Мои поздравление, Нострадамус, ― снова повторила Екатерина, понимая, что дочь устала от сотни вопросов о её самочувствии. Екатерина просто хотела поздравить её, немного понянчиться с мальчиком, а потом вернуться к своим обязанностям во дворе и приказать, чтобы дочери дали отдых. ― Мои поздравления, Серсея. Я теперь бабушка!
На глазах Екатерины заблестели слезы. Она посмотрела на Серсею, и в глазах королевы принцесса видела нерушимую любовь и слепое обожание.
Долго повозиться с внуком новоявленной бабушке не удалось. Мальчик начал капризничать, и Екатерина наконец передала его матери. Даже несмотря на то, что Серсея выглядела так, словно от любого лишнего движения она рассыплется.
― Ты будешь кормить его сама? ― спросила Екатерина, глядя на то, как девушка прикладывает ребёнка к груди.
― Конечно, ― устало кивнула Серсея. Кажется, и от этого вопроса она уже изрядно устала. ― Ты же сама знаешь, как важно это для матери и ребёнка, ― в своё время, Серсея была единственным ребёнком, которого Екатерина вскормила своей грудью. Поэтому она кивнула.
Принцесса кормила Сезара, а Екатерина кивком головы отозвала Нострадамуса в сторону. Тот с трудом оторвал взгляд от жены и сына, и словно нехотя подошёл к свекрови.
― Насколько всё плохо? ― спросила королева шёпотом. ― Скажи мне правду!
Нострадамус посмотрел на жену. Мальчик спокойно сосал молоко, а Серсея, прикрыв глаза, облокотилась на спинку кровати. Она всё боялась удушить ребенка, заснув во время кормления, поэтому прорицатель почти неотлучно находился рядом с ней. И несмотря на это, хватка у неё была по-прежнему сильной и надежной, она бы ни за что не выпустила его. Нострадамус на своём интуитивном, повышенном чувстве ощущал, что рядом с матерью Сезару ничего не грозит. Но Серсея постоянно была усталой, и хотя на боль не жаловалась, признавалась, что приятных ощущений испытывает в достатке. Но это в целом было всё нормально, к такой боли просто привыкаешь, с ней можно жить, спать, даже захотеть есть через какое-то время.
От всего этого у прорицателя неприятно сосало под ложечкой и периодически накатывало то ледяная дрожь, то удушье. Кроме того, Серсея мало разговаривала, всегда предпочитая молча укачивать сына, кормить, или просто отсыпаться. По ясным причинам, её мужу пришлось спать отдельно, в этой же комнате, но на кушетке, что с его ростом было весьма непросто. Сложно сказать, что произошло между ними, но помимо явной любви к единственному сыну, Нострадамус с тревогой ощущал, как появляется ледяная стена между ними. Но он успокаивал себя тем, что это ― лишь его повышенные тревоги. Серсея родила ребёнка чуть больше двадцати четырех часов назад, конечно, она всё ещё была не в себе; они все были не в себе из-за того неожиданного, болезненного, но тем не менее радостного события.
И вместе с тем, Нострадамус знал ответ на вопрос Екатерины. Он знал, что не так с его женой и сыном.
― Ребенок недоношенный, а Серсея потеряла слишком много крови, ― наконец жёстко сказал он, и Екатерина прикрыла рот рукой.
Они всё ещё могли потерять их обоих.
========== двадцать девять. время уступок и покорности закончилось ==========
Франциск находился в своих покоях. Он обеспокоенно метался по помещению, не зная, чем себя занять, а потом делал всё и сразу ― поправлял шторы и покрывало, начинал перебирать вещи на столе, но не доводил дело до конца, расставляя мебель — всё никак не мог занять чем-то мысли.
Лола ушла несколько минут назад, сказав, что проведает Серсею. Спросила, не хочет ли Франциск с ней, но дофин вспомнил, как вошёл к сестре почти сразу после родов. Она была бледной, тощей, спала, грудь её неровно поднималась. Она засыпала, просыпалась и снова засыпала, проваливаясь во тьму. А когда девушка не могла спать, то просто лежала под одеялом или смотрела на сына в руках Нострадамуса, потому что сама не могла его удержать. Слуги приходили и уходили, приносили еду, но принцесса не могла даже видеть её. Блюда ставили на стол под окно; там еда только кисла, потом слуги забирали её. Иногда девушку одолевал свинцовый, лишённый видений сон, и тогда уже она просыпалась ещё более усталой.
