― Милая моя, послушай, ― король положил руки на плечи дочери и ласково улыбнулся. ― Ты моя дочь, моя любимая дочь. Нет грустней преступленья, чем любовь без любви! Я думал о том, чтобы выдать тебя замуж, и тогда бы ты уехала от меня, а ты осталась одной из немногих моих поддержкой, одной из немногих членов семьи, которые любят меня. Поэтому ты будешь рядом со мной. Ты выйдешь замуж за Нострадамуса и будешь счастлива здесь, рядом с отцом и матерью. Но если что ― я сделаю всё, чтобы помочь тебе.
― Я знаю, что ты меня любишь, ― согласилась Серсея. ― Я люблю тебя, отец.
― Ты можешь быть спокойна, Серсея. Ты королевской крови, однако всё ещё… незаконнорождённая, ― последнее слово Генрих выдавил через силу, будто не хотя. ― Не будет консумации брака, этот брак вообще не будет настоящим, если ты не захочешь. Но ты должна выйти замуж.
― Ты говоришь это как король?
― Как твой отец, ― Генрих вздохнул. ― И всё-таки король.
Но не всё было так же радужно, как в покоях короля.
Вопреки тому почти спокойному разговору, что состоялся между королем и его дочерью, королева Екатерина не была так же спокойна. Она рвала и метала, мотаясь по своим покоям, и всё, что оставалось делать Нострадамусу ― молча сидеть за столом королевы и ждать, пока раздраженное бухтение и проклятья королевы в сторону мужа превратятся в осмысленную речь.
— Это безумие, ― шипела Медичи, ходя по покоям, и нервно заламывая пальцы. ― Генрих вообще спятил. Чего он добивается этой свадьбой? ― она посмотрела на отрешенного прорицателя и вздохнула. ― О, не волнуйся, Нострадамус, я найду способ избежать этого недоразумения. Вы с Серсеей не должны страдать из-за короля.
Конечно, для неё вся эта ситуация была лишь очередной попыткой Генриха посмеяться ― над Нострадамусом, очевидно. Но кое-что не ввязалось в размышлениях королевы: зачем приплетать сюда Серсею? Король любил дочь, и никогда бы не сделал то, что могло ей навредить, что могло как-то оскорбить её. А тут такое.
― Не надо ничего отменять, ― внезапно решительно сказал мужчина.
— Что значит «не надо»? ― переспросила Екатерина, кажется, искренняя уверенная, что ей послышалось. ― Нострадамус? У тебя очередное ведение?
— Серсея.
— Что Серсея? ― переспросила Екатерина, чувствуя, как холодеют пальцы. ― О, только не говори, что с ней может что-то случится, я же тогда окончательно с ума сойду, ― простонала королева, обречённо качая головой. Беспокойство о Франциске всегда было превыше всего прочего, её первенец, её золотой мальчик, но если о том, как спасти дофина от смерти она знала, то об угрозе, нависшей над Серсее, до этого момента даже не подозревала.
И Нострадамус ― чтоб его ― даже не сказал!
Но вопреки тревогам королевы, к её огромному облегчению, мужчина покачал головой.
— Нет, она в порядке. Только…
— Только что?
Нострадамус посмотрел на Екатерину, но вспомнил о Серсее. Вспомнил про сегодняшнее утро.
Сегодня на утренней встрече, увидев Серсею, окруженную мужчинами, он ощутил новое пугающее чувство. Ревность. Ревность оказалась неожиданно сильной. И желание присвоить, обладать, не отдавать никому и никогда в один миг вырвалось из-подо всех замков, за которыми спрятал его в своём сердце прорицатель.
Он смотрел на женщину, которая ему не принадлежала, которая не могла ему принадлежать, сгорая от ревности, одновременно мечтая уничтожить всех мужчин, просто стоявших рядом с ней, и желая оказаться на месте любого из них. Любого, кто мог касаться её, не борясь с вопившей на все лады совестью. Нострадамус знал, почему эти дворяне увивались за девушкой. Могущественная королевская кобра. Любимица королевы-матери и короля. Такой они видели её.
Особенно тот мальчишка Франсуа, который скользил по девушке слишком открытым, страстным взглядом. Он не имел права смотреть так на Серсею, будто она уже принадлежала ему.
Хотя наверняка были и другие. Те, кого Нострадамус заочно ненавидел больше первых. Те, кто, обрадовавшись заявлению прорицателя о скором замужестве принцессы, веря ему или нет, сами желали быть на месте избранника. Чтобы быть рядом с ней, любоваться ею, касаться, целовать, делить с ней одну постель… Теперь все они открыто наслаждались её красотой. Её лицом, её волосами, её…
Как тот ублюдок Франсуа.
Но в одно мгновение, Генрих, который недолюбливал и презирал Нострадамуса и в лучшие времена внезапно дал прорицателю всё, о чём тот мог только мечтать ― принцессу Серсею.
— Она моя, ― сказал Нострадамус. ― Серсея принадлежит мне.
========== двенадцать. я выйду замуж за человека, который заявит на меня свои права ==========
— О чём ты говоришь, Нострадамус? ― шокировано переспросила королева. ― Что значат твои слова о том, что Серсея принадлежит тебе? Она не может быть твоей.
— Может. Это предначертано судьбой.
