― Токсикоз не самая приятная вещь при беременности, ― заметил Нострадамус. ― Но если ты будешь меньше нервничать и больше гулять на свежем воздухе, то он быстро пройдёт, ― прорицатель замолчал, словно засомневавшись, что должен говорить: его глаза прожигали жену насквозь, будто ища в ней что-то важное, что-то известное только ему.
Нострадамус показал ей, как выглядят необходимые травы, чтобы девушка могла приходить и брать их без его присутствия. Серсея клятвенно пообещала запомнить ― да и как можно было спутать мешочки с надписью «limon» и «mentha». Пара долек лимона в чае способны облегчить симптомы токсикоза, а мята принесёт будущей маме и малышу только пользу.
Но помимо физического недомогания ― который Серсея не могла не замечать ― её беспокоило ещё кое-что.
Принцесса всегда считала себя рассудительной и медленной на принятие тех решений, которые имели бы долгие последствия. Она долго размышляла, придумывала возможные варианты решения и смотрела, какое будет выгоднее. Так, даже казнь Монморанси она рассматривала с точки зрения долгой перспективы ― какие последствия, важно или не важно, и, если будут последствия, сможет ли она их решить. С возрастом её и так не по-детски острый ум заточился ещё больше, и на такие размышления не уходило много времени.
Поэтому Серсея точно знала ― её брак с Нострадамусом не будет разорван вскоре после свадьбы. Это решение, перед которым её фактически поставили, она обдумала, и ― помимо томления сердца ― высчитала для себя выгоду. Для себя и для него. Она знала, что Нострадамус ей дорог, и по прошествии какого-то промежутка времени она не устанет от него и от её любви. Серсея чаще всего была холодной и собранной королевской коброй, королевской любимицей, но кроме этого ― ей было шестнадцать, и она была той принцессой, которая хотела любить. Обе её стороны желали человека, который смог бы дополнять и ту, и другую. Нострадамус был именно таким ― взрослый мужчина, устоявшийся в жизни, далеко не глупый, безграничной верный ей и любящий.
Но этот ребенок… Этот ребенок вызывал в сознание принцессы раздор.
Её практическая сторона отнеслась к новости с позитивом ― первый ребёнок, первый внук королевской семьи, наследник Нострадамуса, который в будущем станет владельцем большого состояния через своих родителей и бабушку с дедушкой. Королевская кобра чувствовала, что на неё легла огромная ответственность.
И эта ответственность подавляла чувственную сторону. Серсея не испытала ничего, когда узнала о своём положении, и эта пустота вызвала слёзы. Внутри неё зарождалась новая жизнь, то, что называли плохом любви, а девушка не чувствовала той радости, которой одарила свою семью и, в первую очередь, ― Нострадамуса. Он был счастлив, о, Боже, как он был счастлив! Серсея чувствовала себя преступницей, не имея возможности разделить чувства своего супруга.
С этим она пришла к Екатерине. Сначала хотела обсудить с Нострадамусом, но… почувствовала себя не в праве омрачать его радость. Он-то всё делал, чтобы она была счастлива. И что она ему должна была сказать? Что она вообще чувствовала? Что не любит этого ребенка? Но это не так! Смущения по этому поводу она тоже не испытывала ― после секса появления детей не является чем-то неожиданным. Так что было не так?
― Мама, ― Серсея переступила порог. ― Можно?
Екатерина сидела у туалетного столика и перебирала драгоценности, примиряя каждое наиболее полюбившееся.
― Конечно, ― хмурая в последние дни королева улыбнулась и приглашающе кивнула на пуф рядом с собой. Серсея присела, не терзая привычной грацией. Екатерина посмотрела на её живот, скрытый тёмно-синей тканью платья, и почему-то испытала прилив необычайной нежности, представив, как там уже скоро будет развиваться ребёнок. Ребёнок её дочери, её Серсеи. ― Как ты себя чувствуешь? Ты побледнела. Ты хорошо питаешься? ― тут же строго спросила королева, отмечая нездоровую бледность дочери, и то, как впали её щеки.
― Сложно плохо себя чувствовать, когда твой муж ― придворный лекарь, ― сострила Серсея, расправив складки на платье. Екатерина величественно кивнула, понимая, что обсуждение её здоровья не то, что за чем пришла Серсея. ― Хочу тебя спросить, ― промолвила принцесса, подняв зелёные глаза на мать. ― Что ты испытала, когда узнала, что носишь Франциска под сердцем?
Екатерина подумала какое-то время. Она вспомнила те дни во Франции, те десятилетия, которые были наполнены особенным холодом и скорбью. Своего Франциска она выстрадала, по-другому сказать нельзя.
― Это было счастье, ― наконец решилась она, найдясь с ответом. ― Безграничное, необъятное…. Я, я даже не могу описать это словами. Мне казалось, что у меня выросли крылья, я не понимала, где я ― на земле или на небе. Словно ангельское пение наполнило всё вокруг меня. Я чувствовала, что моя жизнь окрасилась всеми цветами мира. Краски стали ярче, еда слаще, смех веселее…
Серсея молчал смотрела на своё отражение в зеркале, потом опустила взгляд на свои руки.
― Я не чувствую этого, ― тихо призналась она.
― Что?
