И коридоров во дворце Артура.
Нащупав дверь во мраке и лепнину
Вокруг нее знакомую, решил он,
Что эта дверь ведет в его покои.
Уставший, он, едва дойдя до ложа,
Свалился и заснул. И не заметил
Безгрешный муж – безгрешной девы рядом.
И так они, не зная друг о друге
Проспали до тех пор, пока заря,
Пронзив прекрасные на окнах розы,
Невинный свет свой вниз не пролила,
Смущаясь, на смущенных их… И тотчас
Вскочил он молча и покинул деву.
Но стоило узнать о том двору,
Как лютый мир принудил их к женитьбе.
Однако, хоть такое и случилось,
Все ж счастливы они, ибо чисты».
Вивьен сказала: «Может, вы и правы…
Но что сказать о чистом Персивале[142],
О совершенном им дурном поступке?
Кто он, ответьте? Юноша безгрешный,
Невинный Агнец Божий или черный
Скопец-баран из хлева Сатаны?
И где! Внутри церковного двора,
Средь рыцарских могил, средь досок медных
И холода посмертных эпитафий».
На обвиненье Мерлин так ответил:
«Не бражник Персиваль и чист душой.
Лишь раз немного пьян был от вина
И вышел охладиться в двор церковный,
Где некая пастушка Сатаны
Его поймала, заклеймить пытаясь
Навечно знаком своего владыки.
И верится с трудом, что согрешил он.
Взгляни на лик его! А если все же
И согрешил… Привычный сердцу грех,
А не случайный – сын ночного мрака,
За коим вслед раскаянье приходит, —
Сжигать нас будет и не отпускать…
Иначе бы и праведный тот царь,
Чьи гимны льются в церкви монастырской,
Был хуже всех… Ну как там твоя злоба —
Вся выкипела иль еще осталась?»
Но вновь во гневе крикнула Вивьен:
«А что вы скажете о Ланселоте?
Предатель он иль нет? Что, вправду связан
Он с королевой, как болтают дети
И шепчут взрослые на всех углах?
Что вы на это сможете ответить?»
Ответил грустно Мерлин: «Это правда.
Сэр Ланселот был послан Королем
За ней. И со стены его узрев,
Она, по слухам, приняла его
За Короля. Отсюда и пошла
Ее любовь к нему. Оставим их.
Но неужель ни слова похвалы
Ты не отыщешь для Артура? Ибо
Нет в мире безупречней короля
И мужа незапятнанней, чем он».
Вивьен, смеясь, ответила ехидно:
«Муж! Разве же похож на мужа тот,
Кто зная все, на все сквозь пальцы смотрит?
Кто, видя, что творит его жена,
Старается закрыть глаза на это?
Король наш добрый жаждет быть слепцом,
И – сам слепец – слепцами сделать хочет
Весь Круглый Стол, дабы никто пороков
Своих не зрил… Его бы назвала я,
Когда бы женственность мне не мешала,
Таким же славным именем, каким
Народ мужей подобных называет.
Я б главной назвала его причиной
Всех черных дел. Не будь он королем,
Сказала бы, что он дурак и трус».
В душе воскликнул, негодуя, Мерлин:
«О искренний и добрый мой Король!
О мой сеньор! О безупречный рыцарь
И благородный муж, который склонен,
Глазам своим прекрасным вопреки,
В мужах лишь искренность и честность видеть,
А в женах – чистоту! Уста мерзавцев,
Способных даже в самом наивысшем
Узреть одну лишь ложь, одну лишь грязь,
Подобную той жиже, что течет
Вдоль наших улиц узких, безупречность
Тебе в вину стараются поставить!»
Но думая, что переубедить
Ей удалось волшебника, Вивьен,
Саму себя грязня и оскверняя,
Бесчестьем покрывая и позором,
Вновь распустила свой язык, который
Огнем прошелся средь имен славнейших,
Так что и Ланселот трусливым стал,
И Галахад – познавшим все грехи.
Но Мерлину пришли иные мысли
От слов ее, чем ожидала дева.
Волшебник опустил густые брови,
Нависшие уступом снеговым
Над впалыми глазами, и неслышно
Пробормотал: «Сказать ей заклинанье!
Да знай его она, она меня бы
Вмиг извела, чтоб изловить другого!
Но и не знай, все то же – изведет!
Что эта мне распутница сказала?
Не возноситься слишком? Но едва ли
Паду так низко. Да, мужи разнятся
Как небо и земля между собою,
А худшие и лучшие из женщин,
Как ад и Небо. Знаю Круглый Стол я,
Моих друзей старинных. Храбры все,
Есть много благородных среди них,
И целомудрен кое-кто… Она
Рубцы отказов маскирует ложью.
Уверен – искушала их она,
Но безуспешно, вот и обозлилась.
Хоть шлюхи речь румянят как лицо
Той краскою, которой нету в сердце,
Их планы все же терпят неудачу.
Но лучше промолчу об этом. Льстец
И лгун – почти всегда одно и то же.
Они другим вменяют в преступленье
То, что вменить бы нужно им самим.
А скверное желание – себя
Не чувствовать нижайшими из всех,
Их заставляет всех вокруг сравнять.
Они способны уничтожить гору,
Чтоб уравнять ее с долиной. В этом
Все шлюхи так похожи на толпу,
Которая, коль пятнышко найдет
На ком-нибудь из тех, кто чем-то славен,
Не только не горюет, а напротив,
Безумную испытывает радость,
И судит о владычице-природе
По праху на ногах ее, глаза
Свои поднять желанья не имея,
Дабы увидеть лик богоподобный,
Над коим огнь вздымается священный
И прикоснувшийся к иным мирам…
Ну, хватит! От нее я утомился!»
Все это еле слышно прошептал он.
Его слова в седом руне тонули
Немало зим знававшей бороды…
Но, осужденье Мерлина поняв
И различив два раза слово «шлюха»,
Вивьен с его коленей соскочила
И поднялась над старцем, как змея.
Ужаснейшее зрелище она
Собой являла: алые уста —
Любви и жизни олицетворенье —
Теперь ощерились оскалом смерти.
Лик побледнел, от гневного дыханья
Прелестные ее раздулись ноздри,
Рука, чуть сжатая, дрожа, рванулась
Вниз, к поясу, и шарить принялась…
Найди она кинжал – ибо любовь
