Подобно самой нежной из девиц,
Когда-либо стоявших в ожиданье
Любимого у сельского плетня,
Вивьен с глазами мокрыми от слез
Ответила: «Не гневайтесь, учитель,
Вы на свою служанку. Приласкайте
Ее, и пусть почувствует она
Себя прощенною за то, что нет
В ней смелости просить иного дара…
Я думаю, вам неизвестна песня:
«Не верь совсем мне или верь во всем».
Сэр Ланселот ее однажды пел.
Пусть песня вам ответит за меня.
«В любви, коли в любви нашли вы счастье,
Доверье с недоверьем – в разной власти.
Нет веры в малом – нету и в большом.
Безверье – в лютне трещина на горе.
Та трещина погасит звуки вскоре,
Которым не ожить уже потом.
Та крошка-трещина в любви речистой,
Как пятнышко на груше золотистой,
Свой – рано или поздно – сгубит дом.
А коли так, пусть гаснет чувства свет.
Любимая, я прав? Скажи, что нет.
Не верь совсем мне или верь во всем».
Учитель, вам понравилась ли песня?»
Глядел, наполовину веря, Мерлин,
Так нежен был девичий голосок,
Так лик ее прекрасен был, и так же
Глаза ее сияли после слез,
Как солнце над равниной после ливня.
И все ж сказал он ей, слегка сердясь:
«Совсем другую песню я слыхал
У этого же дуба-великана,
Где мы сидим. На этом самом месте.
Здесь повстречались мы тогда – и было
Нас десять человек или двенадцать, —
Чтобы отсюда нам начать охоту
На зверя, жившего в лесной чащобе.
То был олень с рогами золотыми.
Как раз тогда нам и явилась мысль
Об основанье Круглого Стола,
Который бы украсил мир собою
Ради любви к Создателю, и к людям,
И к благородным подвигам. И каждый
Другого звал на подвиг благородный.
Пока мы ждали, самый молодой
Из нас – мы не могли его сдержать —
Таким огнем во имя вящей славы
Вдруг вспыхнул, и такой взорвался песней,
Таким звучаньем трубным, переросшим
В такой суровый лязг и звон металла,
Что стоило ему остановиться,
Уже мы все готовы были петь,
И спели бы, но тут прекрасный зверь,
Которого мы испугали шумом,
Взлетел внезапно из-под наших ног
И, как серебряная тень, исчез
В тумане. Целый день в тумане мы
Скакали против яростного ветра —
А песня славная в нас все звучала —
За блеском золотых рогов оленьих,
Пока они нежданно не исчезли
У ручейка волшебного, который
Смеется над железом – так же, как
Смеются наши воины. В такой вот
Бросают гвозди и булавки дети
И требуют: «Засмейся, ручеек!»
Но прикоснешься к ручейку мечом,
И он на меч свирепо налетает.
Ну, в общем, мы оленя упустили,
А все из-за прекрасной этой песни…
И вот, Вивьен, когда ты пела песню,
Почувствовал себя я так, как если б
Узнала ты проклятое заклятье
И наложила на меня. И я
Уже лежу, и постепенно гаснут
И мое имя громкое, и слава».
Вивьен с улыбкой грустной отвечала:
«Мои уже угасли навсегда,
А все из-за того, что я за вами
Последовала в этот лес дремучий,
Печального – вас – захотев утешить.
Но каковы сердца мужчин! Они
Так жертвенны вовеки не бывают,
Как женские… А что до славы… Слава…
Хотя вы и презрели мою песню,
Но выслушайте все ж еще один
Куплет, который исполняет дама:
«Милей мне имя, ставшее твоим,
Твоя сияет слава нам двоим,
А мой позор становится твоим.
Ты мне не верь совсем иль верь во всем».
Не правда ль, хорошо она сказала?
Скорей всего, похожа песня эта
На превосходный жемчуг королевы,
Рассыпавшийся вдруг во время танца:
Какие-то жемчужины пропали,
Какие-то украдены. Другие —
Оставлены на память. Никаким,
Как видно, двум жемчужинам-сестрицам
Вовек уж больше рядом не скользить
По шелку нити, меж собой целуясь
На белой шее. Так и с этой песней:
Она в руках различных побывала,
И всяк ее по своему поет.
Еще одна правдивая строка
Есть в песенке. Она – из перлов перл:
«Мужчине – слава, женщине – любовь».
Да-да! Любовь, как чувства ни сильны,
Живет лишь настоящим днем, вкушает
И действует, не думая о вечном.
А слава после смерти – не для нас.
Да и прижизненная слава – разве ж
Она наполовину не бесславье
И не сменялась тьмою? Вы и сами
Прекрасно знаете, что вас зовут
Завистники отродьем сатанинским.
И с той поры как мастером вы стали
Во всех искусствах, представляют вас
С большой охотой мастером всех зол».
Взяв за руку ее, сказал ей Мерлин:
«Искал я раз волшебную траву
И повстречал младого щитоносца,
Который в одиночестве сидел,
Щит рыцарский вырезывал из древа
И украшал придуманным гербом:
Лазурь, орел парящий, справа – солнце,
А понизу – девиз: «Иду за славой!»
Ни слова не сказав, я наклонился,
Взял кисть из рук его, закрасил птицу,
Нарисовал садовника, который
Прививку делает, и написал
Девиз: «Предпочитаю славе дело!»
Видала б ты, как вспыхнул он! Но позже
Прекрасным стал он рыцарем. Вивьен,
Ты, знаю, думаешь, что сильно любишь,
Тебя я тоже полюбил отчасти.
Так успокойся! Находить должна
Любовь в себе самой покой и радость.
И клянчить не должна себе подарков,
И доказательств не должна просить.
А слава… Слава – это только средство
Служенья людям, что в себе самом
Покой и радость отыскать не может
И служит, как вассал, любви великой,
В сравненье с коей кажется ничтожной
Любовь между людьми. Сначала труд
Принес мне славу, а затем и слава
Возросшая позволила трудиться.
Вот он мой дар! Какой тебе еще?
Доказывали люди, что я низок
Из-за того, что просвещал умы.
Ну а потом… Отродьем сатанинским
Обозвала меня людская зависть.
