Пылающим взглянула взором, словно
Жена на господина своего,
Которого она боготворит.
Смеясь, ответил он: «Нет, на меня
Не походил он – тот, кого искали
Гонцы, отправленные за заклятьем.
Был ростом мал он, лыс, гладкоголов…
Жил в чаще леса, травами питался,
Читал одну лишь книгу и от чтенья
Под страшным гнетом беспрерывных мыслей
Согнулся так и так усох, что кожа
Висела на хребте его и ребрах,
Как на прутах корзины, а глаза
Чудовищно громадными казались.
А так как силы всей своей души
Одной-единой цели посвятил он,
Не пил вина, забыл о вкусе мяса
И плотские желания отринул,
То стала та стена, что отделяет
Бесплотных духов от живых людей,
Совсем прозрачной, и узрел он их,
И голоса их за стеной услышал,
И тайны их великие узнал,
И понял, в чем их власть и в чем их сила,
И часто над горящим глазом солнца
Натягивал громаднейшее веко
Чернильной тучи, из которой падал
На землю дождь косой. А иногда
В густом тумане и потоках ливня,
Когда белело озеро, ревел
Сосновый бор, а горы были тенью,
Он вновь для мира солнце зажигал.
Таков он был! И потому его
Насильно потащили к королю.
И обучил он короля заклятью
Такому хитрому, что королеву
Никто уж больше увидать не мог,
Она же видела лишь короля,
Который сотворил над ней заклятье,
Пока он находился с нею в башне.
А так она, как мертвая, лежала,
И признаков не подавала жизни.
Когда же предложил отдать король
За это золотые рудники
И сотни миль земли на побережье,
Дворец и дочь-принцессу, старец тот
Обратно в чащу леса возвратился,
И травами питался, и исчез,
А мне тогда его досталась книга».
Вивьен в ответ заулыбалась дерзко:
«У вас есть книга, и заклятье – в ней?
Прекрасно! Ну так вот вам мой совет:
Не мешкая, должны его открыть вы,
Ведь даже если бы оно хранилось
В ларце, запрятанном в другой ларец,
И тридцать было бы замков на каждом,
И возвели б над ними холм гигантский,
Какой возводят над погибшим в битве
На диком спуске, уходящем к морю,
То и тогда бы я сыскала средство
Найти, добыть и вызнать заклинанье.
И если б я к нему потом прибегла,
Кто б упрекнул меня тогда за это?»
В ответ ей, улыбаясь, как учитель,
Глядящий на того, кто обучался
Не у него и не в хорошей школе,
А там, где неприкрытое, слепое
Невежество категорично судит
Все время обо всем, он ей сказал:
«Так ты желаешь книгу прочитать?
Ну что ж! Всего лишь двадцать в ней страниц,
На каждой – широченные поля,
На каждом поле – точно посередке —
Невзрачным пятнышком – квадратик текста,
И каждый – не крупней блошиных ног —
Ужасное скрывает заклинанье
На языке, умершем так давно,
Что вырасти с тех пор успели горы
И города на них… Ну как, прочтешь?
И все поля исписаны небрежно —
Крест-накрест – толкованьями заклятья,
Да так убористо, что лишь с трудом
Глаза и ум в их смысл проникнуть могут.
Теперь я без труда в них разбираюсь,
И сколько же моих ночей бессонных
Ушло на них за долгие года!
Но даже я прочесть тот текст не в силах,
Хотя прочесть способен толкованья,
Средь коих я нашел мое заклятье.
Движенья в нем просты. Ребенок даже
Во вред другим произвести их может.
Но, к счастью, он заклятье не прочтет.
А больше не скажу я ничего.
Ведь ты хоть и не стала бы на мне
Его испытывать, поскольку клятвой
Себя связала, но могла б, возможно,
Его испробовать на ком-нибудь
Из тех, кто составляет Круглый Стол,
Считая, что тебя они поносят».
Раздражена, Вивьен сказала старцу:
«Что эти разжиревшие лжецы
Способны обо мне сказать? Они
Спешат людей избавить от обид?
Им лишь бы мясо жрать да пить вино!
Они блюдут обеты чистоты?
Я вам немало рассказать могла бы,
Не будь я женщиной. Но вы – мужчина,
И потому легко поймете вы,
Что о постыдном говорить – постыдно.
Никто из всей этой толпы меня
Коснуться не посмеет пальцем… Свиньи!»
На что небрежно Мерлин ей ответил:
«Передохни! Хоть велики, но смутны
Твои, я полагаю, обвиненья.
Беспочвенны и злобой рождены.
Коль что-то знаешь, то скажи что знаешь!
Пускай они окрепнут иль… исчезнут».
Промолвила Вивьен, нахмурясь гневно:
«Вот вам про сэра Валенса рассказ,
Чей родственник, уехав в край далекий,
Свою жену и славных двух детей
Оставил на него, а год спустя,
Когда вернулся, то нашел уже
Не двух детей, а трех. Пред ним лежал
Младенец часа отроду всего!
Что ж должен был сказать отец счастливый?
Вот если семимесячный лежал бы,
То это было б истинным подарком,
А так – двенадцать месяцев чудесных
Омрачены были отцовством новым».
Ответил Мерлин: «Я об этом знаю.
Сэр Валенс[140] повенчался с чужестранкой.
Жил с нею почему-то он в разлуке.
Их общее дитя осталось с нею.
Она скончалась. Вот и попросил
Сэр Валенс родственника, что как раз
В ее страну по делу отправлялся,
Ему ребенка привезти, и тот
Привез, а вовсе не нашел… Вот правда!»
«О да! – она сказала. – Ваш рассказ
Правдив донельзя! Ну, а вам известно
Тогда о славном сэре Саграморе[141] —
О пылком муже? «Рвать цветы весной, —
Как песня говорит, – грех небольшой».
А не был ли он слишком скор, учитель,
До времени сорвав свою же розу?»
Ответил Мерлин: «Что-то ты уж слишком
Спешишь поймать поганое перо,
Потерянное птицею-злословьем,
Чья пища – имя доброе людское.
Он никогда не обижал невесту.
А дело было так. Порывом ветра
Задуло его факел, когда шел он
По бесконечной веренице комнат
