И он лежал внутри пустого дуба,
Как мертвый, и потерян был для жизни,
Для имени, для славы и трудов.
Тогда вскричав: «Он отдал славу мне![144]» —
И бросив: «Вот дурак!», из дуба шлюха
В лес выпрыгнула, и кусты сомкнулись
За ней, и эхо вторило: «Дурак».
Элейн – краса, Элейн – очарованье,
Элейн – лилея замка Астолат
В своем покое на вершине башни
Хранила щит священный Ланселота.
Щит так она поставила сначала,
Чтоб первый луч зари, в нем отразившись,
Мог разбудить ее своим уколом.
Но вскоре, опасаясь ржи и грязи,
Чехол из шелка сшила для него,
На коем те же вышила эмблемы,
Что на щите, все – разного оттенка.
А по краям чехла узор пустила
Из веток и цветов, среди которых
В гнезде виднелся птенчик желторотый.
Но все ей было мало: день за днем
Родных, отца покинув, поднималась
Она в покой свой, запирала дверь,
Чехол снимала и, щитом любуясь,
Гадала над значением эмблем,
А то вдруг принималась сочинять
Истории, одна другой чудесней,
О каждой из отметин от меча,
О каждой из пробоин от копья.
Та – свежая, а этой – десять лет,
Ту метку получил он в Каэрлайле,
Ту – в Карлеоне, эту – в Камелоте,
И, слава Богу, был удар не силен!
А этот – мог убить, но Бог сломал
Копье лихое и поверг врага,
И спас его… Так и жила Элейн
В миру своих видений и фантазий.
Но как лилея наша получила
Сей славный Ланселота щит? Она,
Что даже имени его не знала?
Сам Ланселот ей отдал щит, когда
Спешил на бриллиантовый турнир,
Дабы сразиться за брильянт огромный,
В честь коего и был турнир тот назван.
Ибо Артур задолго до того,[146]
Как коронован был, попав однажды
В нехоженные земли Лионесса,
Поднялся по ущелью на утес,
Под коим гладь озерная чернела.
Там ужас жил и, как туман, лепился
Со всех сторон к высоким склонам гор.
Там некогда два брата, из которых
Один был королем, друг с другом бились —
Их имена давно уже забыты —
И оба пали от смертельных ран,
И проклятым с тех пор ущелье стало.
За годы побелели кости братьев
И мхом покрылись цвета скал окрестных.
А на короне, что носил король,
Брильянты были: спереди один
И восемь – по бокам. На место битвы
Артур поднялся по тропинке узкой
При лунном тусклом свете и случайно
Вдруг на скелет в короне наступил.
И череп отлетел от хрупкой шеи,
И с черепа корона соскочила,
И, как ручей, мерцая в лунном свете,
Упала прямо в озеро с утеса.
Артур нырнул за ней и, подхватив,
На голову надел, и пронеслось
В душе: «Ты тоже станешь королем».
Когда же стал он Королем, то вынул
Те камни из короны, показал
Их рыцарям своим и так промолвил:
«Брильянты эти я нашел случайно,
А значит, королевство – не Король —
Владелец их. И впредь пусть будет так:
Раз в год – турнир[147], а приз – один из них.
Тогда за девять лет узнаем мы
Сильнейшего из рыцарей, а сами
Вести бои научимся искусней
И мужественней станем, дабы мы
Могли прогнать язычников, которым
Когда-нибудь, как кое-кто считает,
Страною сей владеть. Чего, конечно,
Бог не допустит!» Так сказал Король.
Минуло восемь лет, и восемь раз
Выигрывал брильянты Ланселот,
Задумав, что вручит их королеве,
Когда добудет все, чтоб этим даром,
Которому цена – полкоролевства,
Ей угодить, и потому о том
Он никому не говорил ни слова.
И вот – свой двор тогда Король держал
В том месте на реке[148], что ныне стало
Крупнейшим в мире городом[149], – Артур
Решил открыть турнир близ Камелота —
В нем призом был последний, самый крупный
И самый дорогой брильянт, – и вскоре
Сказал Гиньевре, той порой болевшей:
«Ужели так больны вы, что готовы
Блистательный турнир наш пропустить?»
«Да, мой Король», – ответила она.
«Тогда вам не увидеть, – молвил он, —
И подвигов великих Ланселота,
Которые вам радость доставляют!»
Гиньевра томным взглядом посмотрела
На Ланселота – рядом с Королем
Был он – и показалось Ланселоту,
Что говорят ее глаза: «Останься!
Ведь я больна. Моя любовь дороже,
Чем все брильянты». И поддался он,
И сердце, для которого законом
Была любая прихоть королевы,
Хоть он и жаждал получить последний
Из тех брильянтов, чтоб вручить их ей,
Принудило его сказать неправду:
«Я, государь, еще не излечился
От старых ран, а посему в турнире
Дозвольте не участвовать». Король
Взглянул на них без слов и удалился.
Промолвила Гиньевра сей же миг:
«Сэр Ланселот, прошу, ответьте мне,
Зачем вы пропускаете турнир?
Ведь рыцари, из коих половина —
Наши враги, в народе слух распустят:
«Пока Король отсутствует, они,
Стыд потеряв, милуются друг с другом!»
Досадуя, что лгать пришлось напрасно,
Воскликнул Ланселот: «Как вы разумны!
Не то, что прежде, в дни, когда впервые
Меня вы, королева, полюбили!
Тогда толпа для вас была ничем —
Кузнечиками на лугу зеленом,
Когда их голоса к травинкам липнут,
И каждый голос ничего не значит.
А рыцари? Так их молчать заставлю!
На поклонение мое глядят
Теперь спокойно. Многие певцы —
И это никого не оскорбляет —
Соединили нас в своих балладах:
Храбрец из храбрых – Ланселот, Гиньевра —
Прекрасней всех, – и пьет за наш союз
Любой из наших рыцарей на пире,
Да и Король внимает им с улыбкой.
Но как же быть теперь? Чего мне ждать?
Король ли что сказал? Иль сами вы,
Моею службой тяготясь, решили
Вновь сблизиться с безгрешным вашим мужем?»
