Гавейн сказал: «Нет, он не для таких,
Как я. В том убедил меня, Король мой,
Один монах, увидевший сколь сильно
Я этим поиском отягощен:
Нашел я в поле шелковый шатер
И в нем – веселых дев. К несчастью, буря
Шатер тот сорвала и унесла,
А дев моих по свету разметала.
Но, несмотря на это, я приятно
Провел двенадцать месяцев и день!»
Он замолчал. Артур оборотился
К тому, кого сначала не заметил.
Ибо сэр Борс, вошедши, сквозь толпу
Пробился к Ланселоту и, схватив
Его за руку, прятался за ним,
Пока Артур его не увидал
И не сказал: «Привет тебе, сэр Борс!
Когда бы мог Святой Грааль увидеть
Надежный и правдивый человек,
То ты б его увидел». А сэр Борс:
«Не спрашивайте! Говорить не смею…
Но видел я его!» И слезы счастья
Вдруг заблестели на его глазах.
Затем все остальные, исключая
Лишь Ланселота, стали говорить
О том, какая буря их настигла.
Скорей всего, что лучшее вино,
Как это было в Кане Галилейской,
Король на самый приберег конец:
«Теперь ответь мне ты, мой Ланселот,
Мой друг и величайший в мире рыцарь!
Ну, а тебе – был этот поиск нужен?»
«О всемогущий! – вымолвил со стоном
Сэр Ланселот. – О мой Король! – он смолк,
И показалось мне, что я заметил
Безумья угасающий огонь
В его глазах. – О друг мой, коль я друг вам!
Счастливей те, что во грехе погрязли,
Как свиньи в луже, ибо этой грязи
Они не замечают! А во мне
Живет столь странный грех, что чистота,
И рыцарство мое, и благородство
С таким грехом единственным моим
Срослись, и быть им вместе до тех пор,
Пока цветы, здоровый с ядовитым,
Соединившиеся воедино,
Не будут порознь сорваны. Когда
Давали клятву рыцари, я тоже
Поклялся вместе с ними, ибо думал,
Что если я Святой Грааль увижу
Иль прикоснусь к нему, то, может быть,
Поможет это порознь те цветы
Сорвать мне. Я об этом рассказал
Святейшему из праведников. Он
Вдруг разрыдался и сказал, что если
Я врозь сорвать их не смогу, мой поиск
Напрасным будет. Я ему поклялся,
Все сделать так, как он того желает.
И я ушел, и предавался скорби,
И все пытался порознь их сорвать
В душе своей, но тут опять, как встарь,
Напало на меня мое безумство,
Погнавшее меня в пустынный край,
Где был побит ничтожествами я.
Я говорю о рыцарях, которым
Хватило б взмаха моего меча
Иль тени моего копья дотоле,
Чтоб в страхе от меня бежать. Тогда
Помчался я, по-прежнему безумен,
На голый берег, к отмели пустой,
Где лишь трава стелилась по камням.
Там ветер штормовой так сильно дул,
Так, мой Король, был громок он у моря,
Что вы бы шума вод не услыхали
За ревом ветра, хоть за валом вал
Катился бесконечной вереницей
По морю, заливая низкий берег.
И тек песок рекой, и тьма небес
От громовых ударов сотрясалась.
Там, пеною облеплена морской,
У берега на якорной цепи
Качалась полузалитая лодка.
И я, безумный, вдруг себе сказал:
«Войду в нее. И пусть в огромном море
Погибну я, зато и грех мой смоет!»
И тут же, цепь сорвав, я прыгнул в лодку.
Семь дней я плавал по просторам грозным,
И плыли надо мной луна и звезды.
И ветер стих, и на седьмую ночь
Под днищем лодки галька заскрипела,
И понял я: меня к земле прибило,
И, вверх взглянув, узрел я в вышине
Волшебные твердыни Карбонека[184].
Был замок на скале сам, как скала,
Провал его ворот глядел на море,
К воротам шли ступени. Было пусто
Окрест и тихо. Только львы стояли
На страже перед входом с двух сторон,
И полная луна сияла в небе.
Из лодки вышел я, наверх поднялся,
Там вытащил свой меч, и сей же миг
Два зверя исполинских, вздыбив гривы
И встав на задних лапах, словно люди,
Передними вцепились в плечи мне.
Я захотел убить их, но услышал
Вдруг голос: «Прочь сомненья и – вперед!
А будешь сомневаться, эти звери
Тебя на части разорвут!» Тотчас
Меч кто-то выбил из моей руки,
И он упал. А я пошел на голос,
Из замка доносящийся. Но в замке,
Хоть голос и звучал там, ничего
Я не увидел: ни стола, ни лавок,
Ни росписи на стенах, ни щитов,
Лишь круглую луну в окне высоком,
Глядящем на мятущееся море.
А голос в гулкой тишине звучал,
Как жаворонок[185], чисто и высоко —
Сладчайший голос, льющийся с вершины
Восточной башни. И взошел туда я
С большим трудом по тысяче ступеней.
Я поднимался, как во сне. Я шел,
Казалось, вечность целую. И вот
Я, наконец, у двери оказался.
Сквозь щель дверную пробивался свет,
И услыхал я: «Господу хвала!
Тебе, Святой Грааль, хвала и слава!»
В безумье дверь толкнул я. Дверь открылась,
И яростным свечением и жаром,
Как от семи пылающих горнил,[186]
Ударило, ожгло и ослепило
Меня так сильно, что я чувств лишился.
И все ж мне кажется, что я видал
Святой Грааль, парчой покрытый алой,
И ангелов вокруг него прекрасных[187],
И грозных духов, и крыла, и очи!
И если бы не грех мой, не безумство
И не потеря чувств, я бы поклялся,
Что видел все, что видел. Только то,
Что видел я, покровом было скрыто…
Нет, поиск этот был не для меня».
Поведав это, Ланселот замолк,
Молчал и зал. Вдруг сэр Гавейн… Ах нет!
Я, брат, дурацких слов не повторю.
Всегда и дерзкий, и нахальный, он
В тот миг набрался смелости, поскольку
Король молчал… Нет, все-таки скажу.
«О мой Король, мой господин! – сказал он. —
Я ли для вас на подвиги не шел?
Я ль не скупился в битвах на удары?
Вы же, мой друг, любезный Персиваль,
Вдвоем с сестрой свели людей с ума
