Тадеуш медлит с полминуты, мысленно нащупывая ткань музыки, и начинает играть. Гостиную наполняют солнечные прожилки лучезарной, торжественно-ясной мелодии, безоблачной, чистой, как полуденное летнее небо, ликующей и радостной. Это первый весенний зов жизни. Это первая ниточка любви от матери — к ребёнку. Празднично и светло. У Астори внутри что-то мелко обрывается. Она захлёбывается от переполняющей её тоскливой и весёлой пустоты.
И Тадеуш запевает.
Нерешительно, с фальшивинкой, но щемяще-искренно, так, что трясутся руки и к горлу подкатывает ком. Она знает эту песню. На ином языке и иными словами — но знает. Он смотрит на неё, нежно терзая стонущие клавиши, подмигивает и едва заметно кивает, приглашая присоединиться к нему. Серьёзно? Ей, королеве, спеть прямо здесь и прямо сейчас? Но она ведь совершенно не умеет! Она же… она…
Тадеуш улыбается. Астори силится криво улыбнуться в ответ, но немые губы не слушаются. Глаза щиплет. Это песня её юности… ведь ей уже двадцать восемь. Она мать. Она вдова.
И так хочется забыть об этом, возвратиться лет на десять назад, когда казалось, что весь мир лежит у ног и стоит только протянуть ладонь — удача сама найдёт тебя.
Астори, шмыгая носом и смущённо смеясь, подпевает — на рецанском. Слова, сталкиваясь и звеня, сливаются в нескладную робкую разноголосицу; они смотрят друг другу в глаза, и Астори не думает ни о чём, кроме музыки и Тадеуша.
Она мать. Она вдова.
Она дочь.
***
— Милая… я так рад, что ты пришла.
Астори останавливается у входа, в смятении сжимая кулаки. Глотает. Тёплый взгляд отца пробегает по её напряжённым выпрямленным рукам, обескровленному лицу и глазам, сухим, воспалённым от бессонницы, тревоги и судорожного ожидания этой встречи.
Ещё одной встречи, которой не должно было быть.
Астори потеряла счёт этим свиданиям; каждый раз она клялась, что этот визит — последний, и каждый раз находила причину и оправдания для нового.
Она хочет видеть отца. Нет, не так. Ей нужно его видеть. Астори не знает, отчего, но ей кажется, что только здесь, в тесной и холодной белой камере, она сумеет найти ответы на вопросы, мучающие её долгие годы. Кто она? Кто она такая? И почему её бросили?
Она приходит с твёрдым желанием доискаться до истины и — не решается откровенно спросить об этом, словно чего-то боится. Любая правда лучше неизвестности, но Астори не может заставить себя открыть дверь, ведущую к этой правде. Это чересчур мучительно. Заглянуть в глаза своим чудовищам и увидеть их отражение в сутуловатом пожилом человеке, который улыбается тебе и зовёт тебя «доченька».
У них одни ручные монстры на двоих, но Астори держит своих на привязи. А отец…
— Добрый день, — отчуждённо здоровается она. — Садись.
Зачем она возвращается? Из раза в раз — зачем? Неужели у неё не хватает сил разорвать эту больную связь, пульсирующими артериями прошившую их тела и души?
— Как провела Сайоль, родная? — Гермион осторожно улыбается, смотрит на неё с влюблённой отеческой лаской. — Как мои внучата? Знаешь, я так… так хотел подарить вам что-нибудь, но сама видишь… заключённым нечем побаловать ни себя, ни других… прости, солнышко.
— Не извиняйся, — отвечает Астори на автомате. Её взгляд скользит по полу. — Я… я-я вот пришла узнать, не нужно ли тебе… ну, з-знаешь… может, чего-то не хватает. Телефон, радио, газеты… телевизор… тебя в-всё устраивает?
— Всё отлично, дорогая. Правда… если тебя не затруднит… я бы не отказался от газет, любых, а вообще — я буду благодарен, если ты просто будешь навещать меня… чуточку чаще.
Их ладони соприкасаются, и по жилам Астори проносится волна огня — она вскидывает голову, презрительно щурится.
— Жаль, если наши встречи вошли у тебя в привычку, — отчеканивает она. — Не стоит воспринимать это как закономерность. Я не должна… я вообще не должна была приходить сюда…
— Но ты пришла, — тихо перебивает Гермион. — И мы с тобой знаем, почему.
Он берёт её дрожащую руку в свои большие крепкие руки, гладит ей пальцы.
— Моё золотце…
— Не называй меня так, — вяло огрызается Астори, чувствуя, что ей уже не хватит сил дать отпор. Гермион улыбается. Любовно проводит ладонью по её щеке.
— Моя милая, милая…
— Перестань…
— Моя маленькая дочурка… — Он склоняет голову набок. — Я знаю, ты ненавидишь меня.
— Ненавижу, — кивает Астори, кусая губы, чтобы не расплакаться — как глупо! — перед ним, не показать себя слабой. Словно она нуждается в нём… словно ей не безразлично, что он о ней думает… чушь. — Ты… трус, убийца, преступник, ты… ты испортил мне жизнь… я не хочу, чтобы ты был моим отцом… я жалею, что вообще с тобой увиделась, ты… я тебя ненавижу, ненавижу… ты убийца… ненавижу…
Стальные глаза заволакиваются беспокойной тяжёлой печалью, оседающей свинцовой пылью на дне зрачков.
— Говори. Говори, моя дорогая девочка, я согласен с каждым твоим словом. Я кошмарный отец.
— Да… — позорно всхлипывает Астори, перчаткой утирая злые непрошеные слёзы.
— И ты… ты, конечно, не поверишь, если я скажу, что ты и твоя мать — лучшее, что случалось со мной в жизни?
Она упрямо мотает головой, мычит в кулак:
— Не поверю…