— Да, на следующую неделю запланирован объезд трёх провинций… вы читали «Глашатай», номер за десятое число? Там печатали статью об этом. Парень из моего штата постарался. В среду по радио будут крутить моё интервью с журналистами из «Арлекино» и «Южного вестника». И, конечно, будет перекрёстный опрос на пресс-конференции в апреле…
Фауш лениво барабанит упитанными пальцами по обложке журнала.
— Хорошая тактика, сынок. Не сомневаюсь, что ты обойдёшь их всех — «дубоголовые» и «зейкен» выставили желторотых юнцов, им бы только сопли жевать. Ты разделаешься с этими щенками на первой серьёзной телепрограмме. По-настоящему опасен лишь кандидат «жёлтых», его выбрал сам Уолриш… Леонто ди Габотто. Знаю и его, и его жену Памелик… редкая стерва… не жди от него поблажек. Действуй быстро и осмотрительно.
Тадеуш напряжённо сглатывает.
— Хорошо. Я понял. Благодарю вас.
Небрежное мартовское солнце стучит лучами в окно. Шелестит листва на тополях. Тадеуш обжигает губы чаем, шипит, недовольно морщась, и звякает чашкой о блюдечко.
— Ты чем-то обеспокоен, сынок, — зорко подмечает Фауш. Тадеуш зыбко поводит плечами. — Обеспокоен. Я вижу. Это не из-за выборов, не так ли? Не из-за предстоящего визита в Эльдевейс… Север?
В сердце пульсирует острая тонкая боль. Он облизывает сухие губы, подбирается, неосознанно подаётся вперёд, ощущая, как давит галстук на шею. Его уязвимое место. Его неизменная слабость.
— Конечно, Север, — сдаётся он.
«И королева», — добавляет про себя.
Две причины его каждодневной головной боли.
Фауш понимающе изгибает густые седые брови, сминает в кулаке фантик от шоколадной конфеты.
— Да… вечная язва Эглерта…
— Север — не язва, — резко перебивает Тадеуш. Возможно, чересчур резко. — Север и Юг должны быть равноправны, а то, что происходит сейчас, недостойно цивилизованного государства. Пора перерасти эти глупые предрассудки. Преследовать за инаковость, просто за то, что ты родился не в том месте, смешно и противно. Север достоин лучшего…
— Тише, мой мальчик, тише. — Фауш трясёт указательным пальцем и осуждающе цокает языком. — Политику не пристала такая горячность.
— Я знаю… Простите.
Тадеуш впивается ногтями в ткань брюк, заставляет себя выдохнуть.
— Понимаю, ты расстроен… естественно, это много значит для тебя как для… гм… и ты обещал остановить конфликт между Югом и Севером…
— Да, обещал, обещал! — вновь не сдерживается Тадеуш. В груди жжётся вина. — Обещал — и ничего не сделал! Я не справился, я… просчитался. Непозволительная ошибка. Северяне надеялись на меня, а я подвёл их всех, всех, кто в меня верил! Вы ведь помните, я клялся им, клялся отцу, и теперь… ничего, ничего… всё напрасно…
Фауш флегматично отправляет в рот конфету.
— Браться за такое масштабное предприятие было самонадеянно, на мой взгляд. Мой мальчик, эта вражда тянется столетиями, и не в силах одного человека изменить всё за пять лет — или даже за десять. Это попросту невозможно.
Тадеуш втягивает воздух с нервным свистом. На лбу выступают капли пота.
— Столетиями. Именно. Века, века глупого противостояния, непрестанного унижения… так больше не может продолжаться. Я хочу это остановить — и остановлю. Не дам разгореться гражданской войне. Ради этого я годами добивался поста премьера. В моих силах прекратить раздор между южанами и северянами, и вы знаете это. Никто не пытался положить конец этой бессмысленной вражде. Я попытаюсь.
— Как бы такая решительность не погубила твою карьеру, сынок.
— Мою карьеру и весь Эглерт погубит бездействие. — Тадеуш упрямо затягивает галстук. В ушах шумит кровь. — Рано или поздно он расколется на две части, и тогда Райвенлок сожрёт нас. Присвоит. Опять.
Фауш смотрит на своего подопечного с лёгким испугом.
— Мой мальчик, ты утрируешь…
— Вовсе нет. Поверьте. Северяне уже сейчас бунтуют, и я… я понимаю их. Вы не знаете, каково это — чувствовать, что ты никто. Что в мире, где правят южане, тебе не уступят и клочка земли… тебе в жёны не отдаст девушку ни одна приличная южная семья… тебя не возьмут на работу ни в одном городе южнее железнодорожной линии Коэнво — Иутаче. — Тадеуш поднимает тяжёлый прямой взгляд. — Вы знаете, каково это — быть северянином? А я знаю.
В зеркале на стене осьминогом расползаются настырные солнечные лучи. Тихо. Фауш шамкает старческой отвисающей челюстью, моргает.
— Сынок…
Тадеуш опускает голову; его кадык дёргается, он проводит рукой по лбу.
— Сынок, я дружил с твоим отцом много лет. Я до сих пор переписываюсь с твоей матерью. Я помог вам переехать. И я никогда не считал тебя или… других северян…
— Вы гораздо прогрессивнее прочих эглертианцев, — с желчной горечью усмехается Тадеуш. — Я видел, как они относятся к нам… стоит только посмотреть им в глаза… мы для них люди второго сорта. Отбросы. Про-иг-рав-ши-е — мы не диктуем правила, нам их диктуют. Моей семье приходилось скрываться, обманывать, чтобы я сумел получить образование и выбиться в политику… а сотни других семей, вынужденных поступать так же? А тысячи загубленных жизней?
Его руки конвульсивно дрожат, и он не может унять их.