— Как в аптеке, — добавляю, беру и, остановив дыхание, залпом выпиваю. По вкусу непонятное варево, даже не буду спрашивать, чего туда накидано, а то если скажет, что мышиные хвостики и дерьмо сверчка, похвастаюсь завтраком прямо на кухне.
Прислушиваюсь к телу, оно пока молчит, но минуты через три начинается странный прилив, ощущение жара и иголок по коже, становится трудно дышать, пробивает испарина, и я уже готова распрощаться с молодой жизнью, но так и не скончавшись, возвращаюсь в нормальное состояние.
Ну, как нормальное, тело прёт, как на дрожжах, свободная футболка уже в обтяжку, джинсы трещат по швам, а пуговка на поясе отстреливает куда-то в угол кухни. Потом появляется неприятная тяжесть в пояснице — видимо с годами я приобрету радикулит.
— Милости прошу в зрелость, Таня! Можешь поглядеть на себя, зеркало в гостиной, — Жюстин по-видимому результатом удовлетворена.
— Мне бы ещё штаны побольше, — голос вроде слегка погрубел.
— Не штаны, а платье, согласно возрасту и традициям, — поправляет, — пошли…
М-да, не готова я оказывается встретится с собой полувековой. Из отражения на меня смотрит тётка не первой свежести с поведённым лицом, припухшими веками, начинающими обвисать щеками и подбородком и, появляющимися морщинами вокруг глаз и на шее. Фигура тоже далека от совершенства, хоть и платье мне выделили не в обтяг. Бомбой я, конечно, не стала, но на пятидесятый размер точно разрослась и, по всей вероятности, останавливаться на достигнутом не собираюсь. Лёгкости в теле, которой я раньше не замечала, стало сразу не хватать. Если не погибну в этой авантюре, надо хоть спортом заняться и прекратить жрать сосиски с картошкой, а то вот моё светлое будущее. Главное,
— Почему, спина-то болит?
— Потому, что это нормально, когда что-нибудь болит в пятьдесят, — поясняет ведьма, — состариватель не только внешность меняет, всё полностью. А, как ты хотела? Скакать молодой козочкой с таким лицом? Тебя ж вмиг вычислят! — но мне сразу другое на ум приходит,
— Костя меня бросит! Как увидит сейчас, так и бросит! — Жюстин покатывается,
— Это ещё неизвестно кто кого бросит, посмотрим, каким он орлом станет с двух пробок!..
— Платье, вообще, какая-то порнография! Сроду бы такого себе не купила даже в пятьдесят.
— Не о том думаешь, девочка, — да уж, девочка, — слушай внимательно инструкцию по применению этого средства.
— Вся внимание, — с этим состаривателем лучше не шутить, сосредотачиваюсь, чтобы всё запомнить.
— Действие отвара полсуток, утром приняли и в путь. Как засмеркалось, ищите поскорее ночлег, какой-нибудь постоялый двор или гостевой дом, ужинать успевайте и сразу в апартаменты, чтобы преображения никто не увидел. Ночь спокойно спите, утром снова принимаете и выходите уже в старческом облике. Имей в виду, сила зелья тает с каждым днём на час, сегодня оно свежее, всю ночь варила, самое долгое, дня два-три на дорогу до столицы вам хватит, а в бутыли ещё останется, но дней через десять можешь смело вылить остатки, вся сила пропадёт, — Жюстин ещё что-то поясняет, но я не слушаю, потому что слышу знакомые шаги по гулкой галерее, очень знакомые! Спрятаться бы куда-нибудь, жаль сквозь стену не просочиться, и невидимой не стать! Вот вам и ведьма, придумала бы лучше какую-нибудь настойку-невидимку, глотнул и нет тебя, а то состариватель! Не нахожу ничего умнее, чем забиться в угол кухни спиной ко входу.
— А Танюша где? — и прям ощущаю спиной, позвоночником внимательный взгляд. Жюстин спасает, взяв огонь на себя, уравнивая шансы,
— Вот, пей! — Костя видимо выпивает, а она снова, — ещё одну дозу! — тут я не выдерживаю и оборачиваюсь. Хочется увидеть его преображение, своего я не видела.
— Это?.. — любимый таращит глаза, а я хоть сквозь землю провались, он же мне теперь в сыновья годиться, но не успевает договорить, как изумляется ещё сильней. Я-то знаю, каким жаром его сейчас обдало изнутри, как кровь показалось раскалённой лавой, обжигая сосуды, как странная колющая боль побежала по всему телу,
— Сейчас пройдёт, Берти, не пугайся! — кидаюсь к нему, потому что помню, как самой было страшно и больно. Он подаётся навстречу, осознав, что это я, но тут же спотыкается и, схватившись за колено, выдаёт неожиданное,
— Бля… — надо же, русский мат — ни с чем не сравнимый выразитель эмоций, потом нагибается, пытаясь понять, что ему там прострелило, густая грива съезжает плотной завесой на лицо.
— Добро пожаловать в старость, любимый, — успокаиваюсь, боль от превращения его точно отпустила, — не мне же одной с радикулитом мучится, — а у него похоже, своя напасть — ревматизм.
— Твою ж мать! — разгибается, откидывая волосы назад. Вот и борода уже наполовину седая и виски серебрятся, и морщины высокий лоб пересекли, но глаза! Эти синющие глаза даже с разбегающимися лучиками гусиных лапок, мои! — м-да, старость — не радость! — смеётся, он смеётся! Я тут чуть в рёв не ударилась, оплакивая загубленную безвременно молодость, а ему смешно!
