— Да, Берти, — он сияет, а у меня комок в горле! Неужели есть человек, которому я настолько дорога, настолько ценна, что вот он стоит тут возле ванны на коленях и бережно, как малому ребёнку, намыливает мои острые, ни разу не соблазнительные плечи, аккуратно, чтобы не дай Бог не дёрнуть, моет волосы, ополаскивает из пригоршни лицо, чтобы мыльная пена не попала в глаза. Плачу молча, пусть думает, что всё-таки попала, но это вовсе не из-за мыла. Это душа плачет счастливыми слезами, — я тебя люблю…
Вымытую и расслабленную, он закутывает меня в большое, как простыня полотенце, и относит в постель, целомудренно целует в лоб,
— Отдыхай, любимая, сейчас сполоснусь и приду, — отправляется в ту же ванну, в которой только что купал меня, а потом возвращается абсолютно довольный. Я ещё не сплю, но пребываю в состоянии лёгкой дрёмы. Костя не будит, лишь перебирает мои влажные волосы и тихонько шепчет, — напугала меня, так напугала, чуть сам не умер… Люблю тебя, моя богинюшка, больше жизни люблю… — потом касается тёплыми губами виска и прижимает к себе, так и засыпаю в объятьях…
Следующий день путешествия похож на предыдущий: мы выпиваем состаривающее зелье с утра, завтракаем в таверне и отправляемся в дорогу, а как только начинает смеркаться, находим ночлег. Когда наступает время возвращаться в молодость, у меня замирает сердце, вдруг произойдёт осечка. Но не происходит, всё нормально.
В пути обсуждаем всё подряд, а чем ещё заниматься? Костя рассказал о столице Абекура. Саленса — означает солнечная, я не удивлена, у них вся страна солнечная, не так велика, как мой город, хотя он и не самый крупный. В ней всё организовано вокруг двух центров. Один из них — дворец короля, а второй — главный Храм Пантеона,
— По какой дороге не иди, обязательно попадёшь к либо к храму, либо ко дворцу. Но в храм может войти каждый, а во дворец — нет. Уже на подступах полно стражи, — я слушаю и поражаюсь, ведь рядом со мной вот так запросто сидит и беседует тот, кто через какое-то время окажется столь высоко, что станет недоступен. Но только не для меня. Костя продолжает, — большинство приближённых к королю имеют особняки в столице, а за её пределами собственные земли. Если не служишь при дворе или нет повеления короля, в столице жить не обязательно, поэтому многие дома зачастую пусты. Так что ничего удивительного, что мы поселимся в одном из них.
— Мы заберёмся в чужой дом?!
— Он фиктивно принадлежит кому-то из знати, а на самом деле Джакопо, так что мы — не разбойники, успокойся, богинюшка.
Однажды мы встречаем конный вооружённый отряд. Костя инстинктивно дёргается вперёд, а потом со вздохом оседает и даже наоборот, углубляется подальше под крышу повозки. Навстречу, поднимая клубы пыли, крупной рысью движется колонна. Я насчитала человек двадцать, когда поравнялись. Все один к одному, на мощных конях, рослые, мускулистые, с суровыми лицами, в одинаковых зелёных камзолах и чёрных шароварах, на головах высокие мохнатые шапки, несмотря на жару. У каждого на ремённом поясе короткий меч, а у седла что-то вроде арбалета. И на рукаве в районе плеча расшитый серебром знак, который я теперь узнаю из тысячи рисунков.
— Пограничная стража Оберона, — вполголоса сообщает Костя, когда отряд нас минует.
— Что-то случилось? Куда они следуют?
— Обычный рейд, возвращаются обратно.
— Поехали самозванцу докладывать, что в Багдаде, пардон, Обероне, всё спокойно?
— Это их служба, — вздыхает, — они просто выполняют то, что д
Молчу и любимый молчит, только сильнее подстёгивает Колетт, торопясь в пугающую неизвестность…
К исходу третьего дня, прибываем в нужное место. Действие зелья, как и предупреждала Жюстин, всё короче и короче, поэтому, мы уже помолодели и похорошели. Спасает то, что кругом совсем темно и поблизости ни души.
— А как покажемся тому человеку, что живёт в доме? Он же сразу смекнёт, что за гости пожаловали.
— Это человек Джакопо, ему и не таких гостей видеть приходилось, — успокаивает Костя, а потом всё же сомневается, — хотя богиню вряд ли. Но всё когда-то бывает впервые, пусть гордится, — обнимает, вселяя уверенность, — всё будет хорошо, любимая. Пошли!
Дом, как и все, что я успела увидеть в Абекуре, утопает в зелени сада, правда, в ночи никакой зелени не видать, черным-черно. Я уцепилась за Костину руку и бреду по садовой дорожке шаг в шаг чуть позади него, боясь оступиться или, того хуже, наступить на какую-нибудь живность. Платье, ставшее два часа назад не по размеру, предательски спадает то с одного плеча, то с другого и путается длинным подолом под ногами. И ещё, мне страшно.
В доме не горит ни одно окно, он будто мёртвый зловещий призрак, затаившийся в глубине тёмных зарослей, белеет своим скелетом.
Однако, когда подходим к крыльцу, и деревья уже не заслоняют стен, понимаю, что все ужасы — ни что иное, как результат моего через чур впечатлительного воображения. Дом, как дом, таких здесь полно, я уже нагляделась.
