Под вечер пошел дождь и лил всю ночь и весь следующий день. Это был какой-то праздник, и мама, смягчившись, разрешила ему выйти к телевизору, но Камил отказался. Мать с тетей Агой месили тесто на яблочный пирог, говорили о папе, о папиной работе, о папином начальнике, о ценах в городе, о моде, о соседях, о том, что дождь — это хорошо, в огороде все растет как на дрожжах… Негромко, в полсилы, ни для кого гудел телевизор, а Камил, насупясь, сидел в спальне на подоконнике и сумрачно глядел на серый, весь в лужах, двор, по которому уныло бродили нахохленные, мокрые куры. Как там в замке?
Он представил себе большую залу, где они с Бортишком ели, длинный деревянный стол, вкопанный в земляной пол, два масляных светильника с золотыми огоньками….. На своем любимом табурете сидит Порту и чинит конскую сбрую, прокалывая дырки большим и острым как жало шилом. Брови при этом ползают по его лбу, как две большие мохнатые гусеницы, а борода топорщится и шевелится, как клок соломы на ветру. В углу Марженка что-то споро стряпает, изредка она останавливается и подолом вытирает глаза — словно от дыма. А Бортишек поминутно выскакивает во двор и выглядывает из-под навеса на разверзшиеся хляби. Когда же кончится дождь?
Камил вздохнул. Ему было немного не по себе, настороженно, словно в каком-то предчувствии, ныло сердце. Только бы в замке ничего не случилось и никто не подумал, что он предатель. Пусть даже мама с теткой Агой близкие ему, самые близкие ему люди, но ведь он обещал молчать! А он… Он… Когда Камил вспоминал позавчерашнее, у него начинало першить в горле.
Ночью дождь перестал, но небо так и осталось заволочено тучами, и под утро они излились на землю сильным летним ливнем. Однако, часам к десяти тучи разбежались с неба грязными мокрыми тряпками, и показалось небо. Чистое, только что вымытое, и вовсе не голубое, а синее, глубоко синее, что даже дух захватывало, и страшно холодное.
Мама с тетей Агой готовили на кухне завтрак, и Камил, воспользовавшись этим, проскользнул на крыльцо. На улице было довольно холодно и слякотно — не мешало хотя бы обуться, — но тут сзади послышались мамины шаги, и Камил, уже не раздумывая, кубарем скатился с крыльца.
Мамин возглас: “Куда?” — застал его как раз в тот момент, когда он перемахивал через забор. Потом, уже на улице, он дал себе удовольствие выслушать только тираду: “Ну, погоди! Только вернись мне!” — и скрылся в первый же подвернувшийся переулок.
Когда он вбежал в рощу, с деревьев на него обрушился целый водопад, но это вовсе не сделало его осторожней. Он продолжал бежать, и с каждым шагом сердце его все сильнее сжималось в предчувствии какой-то неясной беды, страшной и неотвратимой. На ноги налипли целые лапти грязи, которая комками срывалась с пяток и ляпала по спине, словно подгоняя. Он уже не чувствовал холода, хотя был насквозь мокрый и грязный по уши — им владела теперь только одна мысль, одно желание. Только бы в замке все было хорошо, только бы там ничего не случилось, только бы…
Камил выскочил на поляну и остановился. Сердце больно сжалось комком, так что невозможно стало дышать. Вместо Козинского замка мокрым черным пепелищем громоздились развалины.
Камил, все еще не веря себе, своим глазам, оглядел развалины, а затем медленно на негнущихся ногах начал спускаться вниз. Он уже почти подошел к перелазу, как услышал звяканье сбруи и слабое похрапывание коней. Он сперва не поверил своим ушам, как только что не поверил своим глазам, прислушался, но тут какая-то лошадь заржала, не оставив никаких сомнений, и он, стремглав подскочив к стене, буквально взлетел на нее.
К обгоревшему столбу, который раньше поддерживал навес из жердей, были привязаны три лошади, но первого взгляда на них было достаточно, чтобы сказать, что это чужие. Вороные, блестящие, как из железа, крупы их закрывали широкие белые попоны, а у одной даже был такой же белый нагрудник. И седла, необычные и странные — с высокими раздвоенными луками.
Камил в надежде огляделся, но не увидел ни одной живой души. Дворик был захламлен битым сланцевым кирпичом, давно погасшими головешками и притушен пеплом. И было здесь необычно сухо, словно дождь шел только по эту сторону стены.
Камил осторожно, чтобы не наколоть босые ноги, спустился во двор и снова огляделся. Затем подошел к обвалившемуся углу замка и, все еще не веря себе, прикоснулся к нему пальцами. К мокрым ладоням пристала сажа.
— Бортишек, — тихонько позвал Камил, но ничто ему не ответило. Даже эхо. И тогда он понял, что никогда уж не отзовутся на его зов ни Бортишек, ни Марженка, ни Порту.
