Мошка часами сидела у окна, глядя на бесконечную череду взволнованных, хмельных или разгоряченных пар, входящих в брачный дом. Многие невесты безуспешно пытались спрятать округлый живот под пышными одеждами.
Иногда Клент, завидев на ком-то перчатки, говорил Мошке:
– Ну-ка сбегай в часовню, посмотри, снимут они перчатки, когда будут обмениваться кольцами?
Он подозревал, что Ключники пришлют агента разделаться с ним, но до сих пор это всегда оказывались обычные люди.
Но однажды Мошка услышала через кухонную дверь, что констебль расспрашивает о посетителях брачного дома.
– Бывает, люди хотят поинтересоваться, – объясняла ему Пирожок. – Но в дом мы пускаем только тех, кто приходит жениться. А комнаты сдаем счастливым молодоженам на первую брачную ночь. – Судя по тону, она была несказанно рада за них, и Мошка закатила глаза. – Все записаны в журнале. Кроме них, в дом не заходит никто, кроме мистера Бокерби и меня.
– И ваших постояльцев, – добавил констебль.
– Ах, ну да, – согласилась Пирожок. – И постояльцев.
– А скажи-ка мне… У этих ваших постояльцев нет ли с собой гуся?
– О, да… Большущий такой белый гусь. Я никогда такого здоровущего не видела. А что?
– Нет, ничего. Так, к сведению. А ты не слышала, чтобы они упоминали о некоем Куропате?
– Нет. По крайней мере, не при мне. Ах да, что-то подобное слышала через дверь, когда проходила мимо их комнаты. Вы не подумайте, я не подслушивала, я не такая. Но не затыкать же уши, когда я иду мимо, а они кричат друг на друга. Не знаю, может, они обсуждали суп из куропатки?
– А ты часто обсуждаешь суп так, что слышно в соседней комнате?
– Да вроде нет…
– А мистер Клент сейчас у себя?
– Да, должен быть, по утрам он почти никогда не выходит.
– Тогда я поднимусь, поговорю с ним.
Громко скрипнул стул, будто с него встал человек.
– Что это было? – спросил констебль. – В коридоре кто-то есть?
– О, нет-нет, – сказала Пирожок. – Это кукуруза сушится. Я ее развесила в часовне, она иногда так потрескивает.
Когда констебль выглянул в коридор, там никого не было – только кукуруза на веревке покачивалась, как на ветру. Констебль прошел до конца коридора и постучал в последнюю дверь. Получив разрешение, он вошел.
Клент вальяжно сидел на подоконнике с пером и листом бумаги в руке, всем своим видом давая понять, что поглощен поэтическими трудами. При виде констебля он кинул прощальный взгляд на облака и, поморгав, словно стряхивая грезы, поклонился вошедшему.
– Премного извинений, добрый сэр, – сказал Клент. – Я думал, это служанка Бокерби принесла чай. Будьте добры, присаживайтесь.
Констебль придвинул к себе единственный стул и уселся.
– А вашей служанки здесь нет? – спросил он.
– О, нет. Я послал ее купить чернил.
– Жаль. Я как раз хотел с ней поговорить. Ну да ладно. Я могу вам сообщить, что мы установили личность убитого. Вы что-нибудь слышали о некоем Куропате?
Клент поднял брови и воззрился в потолок в искренней попытке вспомнить.
– Вроде бы слышал мельком, – сказал он. – Но где и когда, не вспомню, хоть убейте.
– Речники забеспокоились, что бедолагу прирезали браконьеры, и развесили повсюду листовки с описанием внешности. Хотя он так посинел и раздулся, что опознать было непросто. Надеюсь, вы понимаете. Удачно, что у него было кривое запястье. – Констебль закатал рукав и стукнул пальцем себе по руке. – Один носильщик на причале признал по нему капитана баржи.
Клент слушал констебля с вежливым равнодушием, как бы сквозь дымку поэтических видений.
– Так что, – продолжал констебль, – мы отправились в Рыбацкую бухту и выяснили, что шкипера одной баржи не видели уже неделю. Нам сообщили, что первый помощник заливает за воротник в «Селедке под шубой». Мы нашли его там – и что бы вы думали? Только один из моих людей положил руку ему на плечо, как тот подскочил да и кинул мне в лицо свою тарелку, а сам бросился к выходу. Решил, что мы пришли арестовать его за контрабанду. Здоровенный детина, мы его втроем еле уложили. И вот, сидим мы на нем, а он клянет нас почем зря бога в душу. И говорит… Говорит, что его сдали мерзавцы пассажиры, которые плыли у них на барже. Вот их словесный портрет: «…жирный боров с манерами адвоката и девчонка, похожая на хорька, с крашеными бровями».
Сказав это, констебль замолчал и внимательно посмотрел на Клента, а тот постарался натянуть выражение невинного любопытства и улыбнуться. Но улыбка вышла затравленной, и в наступившей тишине стало слышно его напряженное дыхание.
– А еще, – добавил констебль, – он упомянул гуся.
С этими словами констебль выразительно оглядел пол, усеянный белым пухом и птичьим пометом.
– Ах, гуси – чудесные птицы, – воскликнул Клент. – Охраняют дом лучше любого мастифа!
