Королевы второго плана полностью

– Уже с трех лет я была всецело занята искусством. Хотя в театр меня еще не водили – всё было в моем воображении. Когда мои подружки, играя в куклы, готовили им обеды, стирали, укладывали спать, у меня были свои заботы: я наряжала кукол в самые немыслимые костюмы, они у меня пели, танцевали, что-то декламировали перед куклами подружек. То есть их приводили ко мне в «театр». А затем, когда весь мой импровизированный репертуар выдыхался, куклы меня уже не интересовали. Меня пьянили наши вечера в гостиной. Окна наглухо занавешивались, гости рассаживались, и мы начинали: мама пела и играла на рояле, папа – на виолончели, старший брат – на гитаре, средний – на мандолине, сестра – на скрипке, а я пиликала на своей игрушечной скрипочке.

Когда мы переехали в деревню, мне и там жилось привольно: кругом лес, поля, речка. Ребятишек деревенских много! Я ими хороводила. Сама выдумывала сюжеты представлений, репетировала и с удовольствием играла несколько ролей сразу. Причем и стариков, и старух – я была девочкой наблюдательной, а старых людей к папе на прием приходило много.

Вскоре папа отвез меня в Кострому, в дворянский пансион. Там было хорошо, но дисциплина была жесткой, поэтому такой вольной, остроумной и избалованной девочке, как я, частенько доставалось. Начальница пансиона графиня Пиринская, дама очень строгая, иногда жаловалась на меня папочке. Он при всех меня журил, а дома от души хохотал и рассказывал о моих проделках маме.

– А какие были развлечения в пансионе?

– Прежде всего – балы! Они у нас редко устраивались, но запомнились на всю жизнь. Приглашались кадеты, и мы с ними танцевали. Между прочим, я очень хорошо танцевала! Несмотря на то что я была самая маленькая, меня пригласил на мазурку один рыженький курносый корнет, и мы получили приз. Так повторялось на трех балах! Графиня, начальница пансиона, очень гордилась мной.

Самое дорогое воспоминание – спектакли, которые устраивали педагоги в актовом зале. Я всегда была занята в них и играла с упоением.

Потом случилась революция 1917 года. Нас, дворянок, из пансиона разогнали. А графиню, помню, волокли за волосы по полу. Портреты царей, которые висели в актовом зале, порезали ножами. Так закончилась учеба в дворянском пансионе. Отец перебрался под Муром, в разъезд Навашино, работал в больнице на судостроительной верфи. Меня и сестру он забрал домой.

– Вам, наверное, пришлось помогать отцу в работе?

– Конечно. Тогда был лозунг «Кто не работает – тот не ест!» Утром я работала санитаркой, днем со мной занимался отец, а вечером я ходила на курсы.

В 1919 году в Муроме произошел белогвардейский мятеж. Белые пробивались через Навашино к Нижнему Новгороду. Все женщины, дети и старики убежали в село Акулово, которое находилось в пяти верстах. Мамочка и сестра звали с собой и меня, но я решила остаться с отцом в больнице, из которой сбежал весь персонал. А орудийные выстрелы всё ближе и ближе…

И вот представьте ситуацию. В больницу приносят раненого, папа делает ему операцию, я ассистирую. И вдруг вбегает человек в кожанке и кожаной кепке, с наганом и кричит: «Где у вас тут зубодер?!» Папа объясняет, что зубной врач убежал, никого нет. «Мне нужно вырвать зуб!» – кричит человек и угрожает наганом. Папа говорит мне: «Капочка, помоги ему чем-нибудь» – и заканчивает операцию. Я усадила человека в кресло, заглянула ему в рот и ужаснулась – там всё распухло! Стала объяснять ему, что сейчас дергать зуб нельзя, что это будет очень больно. Но человек в кожанке опять начал угрожать наганом. Обливаясь слезами, я нащупала зуб и двумя руками стала тащить, мой пациент крепко держался за кресло и дико стонал. Не помню, как вырвала я этот зуб! Да еще и не уверена была – паршивый или здоровый. Положила ему тампон ваты, с трудом оторвала от кресла его руки и, когда он молча вышел из больницы, вздохнула.

Утром белые откатили обратно в Муром, а я заявила папе, что в зубной кабинет больше не войду. И вообще, с медициной покончено, и белый халат мне противопоказан. Пошла в завком и стала осваивать машинопись. Вскоре я уже печатала довольно быстро, меня даже «засекретили».

Через несколько месяцев вызвали в завком. За столом сидели четыре человека – троих я знала. Начали отчитывать: как я могла так поступить, а еще комсомолка, как не стыдно!.. Я ничего не понимала. Может, не ту бумагу в корзину бросила? Или сболтнула что лишнее? Чуть не заплакала. И вдруг поднимается незнакомец и говорит: «Ну, хватит пугать девочку». Берет меня за талию, поднимает и целует в щеку крепко-крепко. «Не узнаешь? – спрашивает. – Помнишь, как ты мне зуб вырвала? Это же ты выиграла то самое сражение под Муромом! С такой дикой зубной болью я даже не мог подавать команды!» Оказывается, это был тот самый человек в кожанке, командир. Вот так они меня разыграли. По-дурацки.

– Могли бы и медаль дать… Кстати, как в это время развивалась ваша творческая деятельность?