Так что я два раза спасалась от тюрьмы – то слишком много вопросов задавала, то из театра уехала. Это всё было небезопасно. У нас актер один был, Митрофанов. Чем-то ему эта фамилия не нравилась, и он решил стать Двиничем. Его и посадили: уж больно подозрительным показался поступок советского артиста. Стукачей полно было. За пустяки да попросту ни за что люди в лагерях мыкались.
–
– Сначала мальчиков-девочек, пионеров-героев, козлят-зайчат, Красную Шапочку, Золушку. Были роли в «Доходном месте», «Слуге двух господ», «Молодой гвардии», «Отцах и детях». Играла что-то про совхозы и колхозы. Играла Простакову и даже Ниловну… Кстати, постановщик фильма «Мать» Марк Донской после спектакля сказал, что у меня внутренняя сила есть… несмотря на рост.
А когда состарилась, пошли колдуньи, Бабы-яги. Но я никогда не играла злодеек, я делала их смешными, поддразнивала маленьких зрителей. Ребята ненавидели, кричали, а я их только подзадоривала: «Вот сейчас погашу елку, и не будет никакого праздника!» В зале: «Не-е-е-ет! Не-е-е-ет!» А я опять: «Да погашу сейчас, и всё…»
–
– Тяжело было. Очень тяжело. Колени дрожали. Ведь я порой играла по три спектакля в день: утром – для детей, вечером – для взрослых и еще один – выездной. Однажды до того дошла, что села гримироваться на «Мать» и вдруг осознала, что накладываю грим Козленка. Тогда я действительно почувствовала, что сил не остается. Ведь я играла искренне, отдавая всю себя без остатка. И когда выходила со знаменем в финале спектакля – колени по-настоящему дрожали.
Да и для ребят играть сложно. Надо уметь держать их внимание. Я выходила – меня слушали. Помню, играла мальчишку, у которого умерла мать. Выходила на сцену и делала всего несколько движений – расстегивала и снова застегивала гимнастерку. И ребята замирали – «значит, что-то случилось». Их не обманешь. Если искренне – они слушают. Даже Бабу-ягу слушают. Возражают, спорят, но слушают. В зал спуститься уже опасно. Герои иногда выскакивали к зрителям, прятались. «Ну-ка, ребята, дайте-ка мне вот этого! Дайте-дайте его сюда, я с ним разберусь…» – обращалась я. «Не дади-и-и-и-им!» И вдруг один раз какой-то мальчик подталкивает его. Все спасают, а он толкает. Ну, думаю, вот он, стукач растет. Говорю: «Ну, давай, тогда и ты сюда».
Вот так и работала. А когда сил совсем не осталось, ушла на пенсию.
–
– Тогда и появилось. Василию Шукшину попалась на глаза моя фотокарточка. Он тогда искал актрису на роль матери Любы в «Калине красной». Ему показывали фотопробы пяти актрис, но он, на удивление всем, выбрал меня.
–
– Нет. Совмещать работу в театре со съемками было невозможно. Я ведь играла во всех спектаклях главные роли, и меня ни в какую не отпускали. Приходилось отказываться от приглашений.
–
– Он всегда добивался правды. Работа с ним была настоящим праздником, творческой радостью. Он помогал, советовал и создавал яркие, точные характеры, добиваясь от актеров такого рисунка роли, какой видел сам. Но добивался этого тактично, мягко, предлагая несколько интересных вариантов.
Помню, снималась сцена, когда Егор ночью пробирается к Любе. Я злюсь на старика: «А этот – спит!» Василий Макарович говорит: «Мария Савельевна, не ругайте его. Скажите это… с восторгом». Думаю: «Боже мой! Как это – с восторгом? Мужик лезет к дочери, а я буду стариком восторгаться?!» Шукшин подсказывает: «С усмешкой скажите, головой покачайте осуждающе…» Я попробовала. И ведь получилось!
Сколько мы дублей сделали, когда Рыжов говорил: «Я стахановец! У меня восемнадцать грамот!» Вариантов шесть Шукшин ему предлагал, как это лучше сказать.
–
– Это тоже всё придумал Шукшин. Он добивался своего всегда. Мне очень трудно сначала было, ведь я окунулась в совершенно новую атмосферу со своими законами и порядками. А потом – ничего, всё наладилось, посыпались приглашения на новые роли. «Калина красная» открыла мне дорогу в кино.
–
– Очень хорошо. С талантливыми актерами работать легко.