Королевы второго плана полностью

– Много, и это было счастье. Его не могли затмить ни- какие бытовые трудности. Я играла в спектаклях «За тех, кто в море!», «Старые друзья», «Адмирал Ушаков», «Софья Ковалевская».

Театр киноактера закрылся в 1951 году, и я вместе с Глузским, Виноградовой, Широковой, Мокшанцевым поехала в нашу группу войск в Германию. Там тоже много играла: «Светит, да не греет», «Последние», «Счастье», «Летчики», «Доходное место». Работали вместе пять лет, а когда я вернулась, то стала много сниматься.

– Вы всегда играли русский и советский репертуар, почти никогда – иностранок. Вам не хотелось окунуться в мировую классику, попробовать что-нибудь западное, блеснуть шармом?

– Я воспитывалась на Чехове, Тургеневе. Мечтала сыг- рать Нину Заречную. Не удалось. Хотя, когда поступала к Герасимову, читала отрывок из «Чайки». В курсовой работе, «Дяде Ване», играла Соню, а Бибиков – Астрова.

– Вы помните свой первый выход на съемочную площадку?

– До войны я снялась в «Маскараде» у Герасимова – он всех студентов привлекал к массовкам. Но прежде была работа у Эйсымонта во «Фронтовых подругах» по сценарию Сергея Михалкова. Мне было восемнадцать лет, и всё на съемочной площадке было мне непонятно. Как-то Михалков спел частушку: «Копейку бросил в автомат, а оттуда слышу мат: “Что же ты, ядрена мать, автомат обманывать?!”» Все засмеялись, а меня пулей вынесло из павильона. Я была провинциалкой, и всё это мне показалось очень неприличным. Я бежала по Кировскому и плакала.

Этим поступком я сорвала съемки, и вместо меня пригласили другую актрису. Поэтому моим настоящим кинодебютом стала роль Варвары в картине «Повесть о настоящем человеке» в 1948 году. На съемках я познакомилась с Павлом Кадочниковым. Помню, как он в унты накладывал шишки, чтобы труднее было передвигаться. Я им восхищалась!

Как-то мы разговорились, и он признался, что верит в Бога, даже показал мне иконку. А тогда это было предосудительно. В ответ я поведала случай, который произошел со мной.

1941 год, 31 июля. Стоим мы со свекровью на остановке – решили поехать в Девяткино добыть что-нибудь поесть. Вдруг подходит ко мне мужчина в кепочке, с усиками и бородкой и говорит: «Ты будешь есть по столько (показывает), но будешь жива и счастлива». Свекровь ему: «Какой вы ей подарок преподнесли – у нее сегодня день рождения!» – «Вот и хорошо. Только заучи молитву “Отче наш”. А зовут меня дядя Николай. Если тебе что-нибудь будет нужно, тебе меня каждый укажет». Сказал еще фразу на немецком и ушел в пролом забора.

Свекровь шепчет: «К тебе Николай-угодник спустился». Я – к забору, а за ним поле – земля с небом сходится. И никого.

Под Ленинградом жили немцы, поселившиеся здесь еще при царе. И когда наступил страшный голод, я ходила к ним. Скажу по-немецки фразу, что тогда услыхала, они мне лопату дадут, и я копаю – то картофелину, то морковку найду.

Как-то поздней осенью завела свекровь нас с мужем в церковь. Я увидела огромную икону. А на ней – знакомое лицо. Он, Николай-чудотворец! И сына своего я Николаем назвала.

– Коля тоже хотел связать свою жизнь с кино?

– Да, в первый раз он снялся со мной в фильме «Тридцать три», который поставил Колин папа Георгий Данелия. Потом он поступил во ВГИК, снял курсовую работу «Моментальные снимки», а после окончания института – фильм «Эй, Семен!», о котором было сказано много хороших слов. Он был талантливый мальчик, увлекался поэзией, живописью…

Когда-то кино было для меня загадкой, а теперь это моя жизнь. Это всё, что у меня осталось. Я живу ролью, переживаю с героиней, от всего отключаюсь. В фильме «Доживем до понедельника» у меня было всего две фразы: «Он и головку до трех лет не держал. У него отец – потомственный алкоголик». Так я потом два дня больная ходила.

А уж когда играла Лизавету Ивановну в «Преступлении и наказании», то несколько дней была сама не своя: даже дверь дома на палку закрывала. С Тараторкиным – Раскольниковым общаться перестала (он же убийца!). Думала, а вдруг он меня этим топором ляпнет? Три дня перед съемками никого к себе не подпускала: эта аура романа, этот ритм повествования не должны были разрушаться. На съемках под платок мне засунули дренажи, чтобы пустить якобы кровь по лицу. Профессор Склянский, который был ассистентом на фильме, залез ко мне под юбку и стал качать специальную густую сладкую жидкость. Я лизала эту сладость и медленно падала…

Когда после съемок я вернулась домой, моя свекровь Меричка Анджапаридзе открыла дверь и вздохнула с облегчением: «Ну наконец-то тебя убили!» Я после «убийства» снова стала такой, какая есть, «ожила».