–
– Да. Даже если это эпизод. Я не согласна с утверждением «нет маленьких ролей, есть маленькие актеры», но маленькие роли я очень люблю и ценю. Для меня они большие, ведь я всё равно должна прожить целую жизнь от младенчества моей героини до конца. Я знаю, чем ее кормили родители и каков будет ее конец. И этот процесс рассуждений, эта мыслительная работа насыщает пребывание на сцене и в кадре. Я благодарна своей судьбе. Потому что когда нет работы – это самое мучительное для актера. Что может быть хуже? Разве что плохо играть. Тогда очень трудно пребывать на сцене. Когда играешь, освоив роль, – это счастье. И приходишь в хорошем настроении, и можешь делать всё что угодно. Но играть плохо – а это бывает, ведь нет такого актера, который всё играет хорошо, это уже ремесленник, – так вот, играть плохо очень трудно. Это такая мука, что не спишь ночами, и настроения нет, и кажется, что настает чуть ли не конец света.
–
– Актеру всегда хотелось бы работать больше. Но ведь многое теперь зависит от возраста. Всё же девяносто лет! Но я должна сказать, что мне удается играть и Анфусу в «Волках и овцах», которую я очень люблю, и Манефу в «Мудреце», и княгиню Тугоуховскую в «Горе от ума». Эти роли пересматриваются и перерабатываются в зависимости от опыта и времени. И персонажи, которые мне когда-то казались не очень-то интересными, вдруг раскрываются по-новому, становятся глубже.
–
– Конечно! Я в трех вариантах играла Пошлёпкину в «Ревизоре». В первый раз, когда Ильинский был Хлестаковым. И каждый раз менялись интонации, акценты! Если сначала Пошлёпкина требует вернуть мужа и говорит: «Я-то знаю, годится он мне или не годится!», то в последней версии упор был на то, что у старухи отняли кормильца. Всё меняется. Этому тоже учишься с годами. Я вспоминаю, как грандиозно играла Анфусу Рыжова: на ней было надето около двадцати платков, которые она постепенно снимала. И это было оправданно! Потому что, когда она снимала последний платок, мы видели, что у нее ухо заложено ватой. И все эти платки – оттого, что у нее болело ухо… Такие нюансы тоже понимаешь с годами.
–
– Никак! Может, я дурочка, но внутренне я никак их не ощущаю! А внешне – конечно. Раньше я могла сделать массу дел и не устать. А сейчас одно сделала – посиди, другое сделала – полежи. А в целом, всё как было, так и есть.
–
– Это моя сущность, дай бог не сглазить! Я заметила, что люди, которые прошли трудную жизнь, веселее, отзывчивее, больше смеются. Они как бы восполняют то, чего им не было дано. Ну и характер. Давайте подумаем, что сейчас меня может огорчать? Разве что здоровье. Я очень долго не ощущала с ним никаких проблем. Что еще? Любимая профессия и движение в этой профессии. Это всё мне Господь послал. Так куда ж денется моя улыбка? Я ничуть не наигрываю, и – поверьте, мой дорогой, – это искренне!
Киру Крейлис-Петрову я стал узнавать на экране в конце 1980-х. Фильмов с ее участием выходило немного, но не обратить внимания на это лицо было невозможно.
Ее время пришло в 1990-е, когда размножились юмористические программы и телешоу, когда прогремела комедия Юрия Мамина «Окно в Париж» и когда само амплуа комической старухи в новой России осиротело – не стало последних великих комедийных актрис, а кроме Киры Александровны никто им на смену не пришел.
В 1996 году я впервые отправился в Санкт-Петербург как корреспондент. В ту поездку мне посчастливилось записать интервью со многими легендами сцены: Николаем Трофимовым, Валентиной Ковель, Михаилом Светиным, Бруно Фрейндлихом, Татьяной Пилецкой, Георгием Штилем, но только встреча с Кирой Крейлис-Петровой получила продолжение. Мы стали часто общаться и вскоре подружились. Замышляя какой-нибудь творческий вечер, я точно знал, что Кира Александровна приедет в Москву и с радостью примет в нем участие. Бесплатно, по дружбе. А потом обязательно задержится на теплые посиделки.