Нам сразу предложили эвакуироваться, по Ладожскому озеру еще ходили суда. Но мама категорически отказалась. Помню, на самом последнем корабле поплыли мои одноклассники, и его разбомбили. Все погибли. Таким странным образом судьба нас хранила всю блокаду. Мы с мамой и сестрой пережили ее с первого и до последнего дня. В нашем доме умерли буквально все. Каждый день – трагедия. На первом этаже жила одна семья: Люся, Коля-дурачок и их родители. Мама меня выгоняла на улицу дышать свежим воздухом, и я приходила к их окну. Умирали они мучительно. Сначала не выдержал отец, он отобрал у всей семьи карточки, принес домой продукты и съел. Один, на глазах у родных. Но это его не спасло. Последний раз я видела его, когда он сидел на стуле около печки, сгребал с себя вшей и ел. Когда он умер, жена так и спала рядом с ним на кровати, пока не умерла сама. Потом у Коли началась цинга, появились язвы на ногах. Он кричал мне из-за окна: «Кира! Кира!» – а я смотрела и плакала. Потом и Коля умер. Люська осталась одна с тремя трупами в комнате, она питалась дохлыми мухами… Наша дворничиха помогла отправить ее в приют; там Люсю сразу накормили, и она тут же умерла. Желудок не выдержал. Страшное время! Кругом валялись трупы, десятки тел плыли по Неве: и немцы, и русские, и мы тут же купались…
Мы выжили только благодаря маме. Умирали те, кто сразу делил хлеб на порции и съедал – каждый за себя. А мама на все пайки покупала один целый кусок и только потом равномерно делила его на маленькие кусочки, выдавая по необходимости, постепенно. За хлебом обычно ходила я, и каждый раз что-то случалось. Однажды вышла из дома, а рядом упала женщина. Иду обратно – у нее уже вырезано всё мясо.
Я помню блокадный дух – запах смерти. От него нельзя было избавиться, зажав нос: он просачивался под кожу… У нас за стенкой жила старенькая учительница Серафима Антоновна с сыном Борисом. Он работал железнодорожником, их на фронт не брали. Мать с сыном истощали и слегли уже зимой 1941-го. Жена Бориса сказала нам, что они переезжают, дверь забили. Через несколько дней наша мама услышала глухой стук в стену. Оторвали доски, вошли… И Борис, и Серафима Антоновна оказались в квартире. Они лежали в оледеневших испражнениях, но оба были еще живы! Старуха рассказала, что невестка украла у них карточки и сбежала. Мама принесла им супу – так мы называли дуранду, коричневые засохшие куски жмыха, которые замачивали в соленой воде. Но они тоже умерли. Серафима Антоновна успела переписать на нас завещание, но мама искренне удивилась: «Зачем? Мы и сами скоро умрем».
До сих пор не могу забыть жуткие плотоядные взгляды, которые ловила на себе. Всегда была крепенькой, румяной, в детстве меня звали Помидорчик.
Во многом нас спасло еще и то, что жили мы недалеко от Невского пятачка, который занимали наши войска. Военные, уходя в увольнительные, делились пайками, угощали. Бывало, что и угол у нас снимали.
Годы спустя я играла в спектакле «Жила-была девочка» о блокадном Ленинграде. Все персонажи там такие добренькие, румяные – не блокадники, а обитатели райских кущ. Как же я ругалась с режиссером! О войне надо говорить правду, лишь в этом случае она больше не повторится.
Наш отец работал шофером, водил грузовики, был, в сущности, хорошим мужиком, толковым. Одна беда – был бабником. Мама долго терпела его измены, но однажды не выдержала я и потребовала у мамы отца выгнать. С тех пор ее сердце висело на ниточке: она папу любила и страдала от одиночества.
Мама была образованной женщиной, работала секретарем-машинисткой, много читала, водила нас по театрам, отдала учиться музыке, впоследствии бывала на всех моих спектаклях. В отличие от отца, который ни разу не видел меня на сцене. Я его так и не простила. Он ушел с прежней работы; квартира была ведомственной, и нас тут же выставили. Мы мыкались по родственникам, а чиновники в исполкоме постоянно отказывали маме: много вас таких ходит. Они попадались на взятках, на их места назначали новых, а блокадники оставались без жилья.
Мама получила жилплощадь лишь через пятнадцать лет – комнату в коммуналке. Такая жизнь нас с сестрой измучила. Надя завербовалась в Монголию, где работала музыкантом, а я отправилась в Москву.