Королевы второго плана полностью

– Пожалуй, Гоголь и Островский. Ну и, конечно, Достоевский. Я играла в «Униженных и оскорбленных» Бубнову – хозяйку притона. И очень любила эту роль. Ведь как бывает на сцене: есть роль, которая вам не удалась и осталась чужой; есть роль, которую вы освоили; и есть роль, которая неизвестно почему получилась. Мне вообще кажется, что самый огромный успех актера и актрисы приходит тогда, когда они не знают, почему сделали именно так.

– Интересно, а когда вы читаете книгу, проигрываете мысленно сцены, персонажей?

– Ну конечно! Поэтому я читаю крайне медленно. Тут же возникает желание это всё проиграть и даже дать свой вариант.

– А это уже режиссерские задатки…

– Нет! У меня их нет! Ни режиссерских, ни педагогических. Однажды я была председателем экзаменационной комиссии в нашей Школе и, когда наблюдала за педагогами и студентами, поняла, что правильно сделала, отказавшись от преподавательской работы. Несмотря на то что Зубов всегда меня приглашал ассистировать ему, это не мое дело. И вообще я считаю, что врач, педагог и актер – это миссия. Кто к какой способен. Удача зависит от соединения личности с профессией, характера с профессией. Потому бывало, что даже очень талантливые личности, приходя в театр, увядали – они, не обладая жаждой выйти на сцену, мирились с той обстановкой, в которую попадали. И только когда оказывались в хороших руках, все заново начинали ими восхищаться.

– Вас никогда не тянуло поработать в Ленинграде? Не хотелось выйти на ленинградскую сцену?

– Когда училась в Школе Малого театра, собиралась вернуться в Ленинград. Меня звал Николай Павлович Акимов. Он меня ждал. А я тянула с ответом, так как не была уверена, примут ли меня в театр. Никто из нас этого не знал. О своем зачислении в труппу я узнала только после спектакля «Гроза». И Николай Павлович был на меня обижен, поэтому я чувствую себя виноватой.

– Зато в его театр пришел ваш брат Павел Петрович.

– Да, и Акимов его безумно любил. И очень помог ему встать на ноги. Мой брат после десятого класса попал на фронт. Их, ребят, погрузили на баржу и отправили в неизвестном направлении. Мы с мамой стояли и плакали. Я в это время как раз прорвалась в Ленинград, приехала буквально зайцем на поезде. И мы долго не имели от Павла никаких известий. Как потом выяснилось, ребят направили в какую-то школу, затем на фронт, там брат отморозил ноги. Их оттирали спиртом и давали спирт пить. Естественно, у мальчишки сложилось впечатление, что спирт – это спасение. И так он понемногу пристрастился, а потом стал пить ужасно. Ужасно пил! Но – трезвый ли, пьяный ли – он всегда оставался на высоте. Причем Павел нашел в себе силы сделать перерыв – он не пил два года до рождения детей, чтобы оградить их от последствий своего алкоголизма. А под конец беременности жены вторым ребенком опять сорвался. И вдруг однажды Павел решил бросить. Его приятель, правда, помог устроиться в больницу, брату делали какие-то уколы, после которых он целые подушки кислорода выдыхал. И я спросила: «Павел, а что тебя на это натолкнуло?» Он ответил: «Я пришел домой так пьян, что ничего не понимал. И вдруг увидел безумные глаза жены…» И это ему так запало в душу, что он обратился к своему товарищу-врачу Лёне Семенову за помощью. Последние двадцать три года, до самой смерти, он не пил. И к чему я веду – здесь большая заслуга и Николая Павловича Акимова, который в этот период его взял к себе и стал давать роль за ролью, роль за ролью… Это ведь великое дело, когда семья поддерживает и театр поддерживает.

– Татьяна Петровна, должны ли быть у актера авторитеты, к которым хочется тянуться? Или актер сам по себе творческая личность и должен сам себя развивать?

– Ну безусловно, актер должен знать свои возможности и стремиться развивать себя, это само собой. Но я вспоминаю моего педагога Зубова, который после смерти Прова Садовского был художественным руководителем Малого театра, так он мне говорил: «Татьяна, я всегда могу своей властью дать вам роль в первом составе. Но я предпочитаю, чтобы вы шли за нашими стариками. Со мной вы прошли школу, с ними вы пройдете университеты». Так я и шла всё время за Пашенной, Турчаниновой, Рыжовой. И это действительно были университеты. Подражать нельзя – и у меня не было таких способностей, я даже акцент не могу изобразить, не умею передразнить, я должна всё делать по-своему. И, идя за нашими старухами, я понимала, что они такую дырку просверлили в спектакле своей ролью, своим пониманием роли, действием в спектакле, что надо ее достойно заполнять. Иногда это удается, а иногда и нет. А уж когда дотягиваешься до них в своих возможностях и не навредишь спектаклю, это уже праздник.