Тотчас Монкад дал сигнал к атаке. Вначале победа склонялась на сторону имперцев. Они даже захватили у Филиппа одну из галер. На затем в бой ввязались две резервные галеры младшего Дориа, и вице-король был сломлен. Потеряв две галеры потопленными, а две плененными, сам Монкад продолжал сражаться, будучи неоднократно раненным, пока не пал на палубе мертвым. После гибели предводителя сопротивление прекратилось. Всех пленных, а среди них оказалось немало именитых испанцев, решивших вслед за своим вице-королем разделить лавры легкой победы (среди них весьма влиятельные и близкие императору маркизы Дювгаста и Аскана Колллона), Филипп тут же отправил на захваченных галерах в Геную, чтобы наглядно продемонстрировать горожанам мощь и доблесть клана Дориа. Салернская победа племянника пришлась адмиралу как раз кстати.
Андре Дориа в это время принимал самое живое участие в интриге своего тестя, стремившегося отделить Геную от французской короны. Почему Дориа, только что столь щедро обласканный Франциском, решился отплатить ему столь черной неблагодарностью, точно неизвестно. Сам адмирал никогда об этом никому не рассказывал, не сохранилось и каких-либо документальных свидетельств его мотивов. Вполне возможно, как считает ряд итальянских историков, здесь был чисто политический мотив: передать Геную под испанское покровительство. Но тогда совершенно не ясно, почему же Дориа не перешел в свое время открыто под длань испанского монарха? Думается, и здесь в большей мере было все связано с финансовыми и экономическими интересами как генуэзского купечества, так и самого Дориа, никогда не слывшего бессребреником. Мощнейшая и огромнейшая Священная Римская империя, трон которой по совместительству с испанским занимал Карл V, являлась бездонным торговым рынком для генуэзских купцов, не идущим ни в какое сравнение со сравнительно небольшим французским рынком. Первыми поняли всю выгоду дружбы с испанцами венецианцы, теперь же и генуэзцам надо было что-то координально решать в своей экономической политике, чтобы не остаться ни с чем.
Казалось, зачем было, собираясь идти под скипетр испанского монарха, столь беспощадно громить его вице-короля? На самом же деле никакого противоречия здесь вовсе не было. Семейство Дориа наглядно демонстрировало Мадриду свою силу, а значит, определила и цену на свои услуги. Император Карл намек понял сразу.
Тем временем военные действия между Парижем и Мадридом снова грозили разразиться с еще большей силой. Вернувшийся из испанского плена французский король был преисполнен решимости взять долгожданный реванш за все понесенные поражения и унижения. Одержанной победе Дориа над испанцами Франциск был, в общем-то, рад, но положения самого Дориа она в глазах французского короля не упрочила, а скорее наоборот. Недруги адмирала, а таких в Париже хватало, во главе с канцлером Дюпра тут же доложили Франциску, что Дориа специально не торопился овладевать Сицилией, имея на то тайный сговор с испанцами. Многочисленные биографы — почитатели Дориа — считают адмирала жертвой тонкой дворцовой интриги, раскрученной его завистниками. Безвинный Дориа, по их словам, стал жертвой заговора королевских фаворитов, ревновавших его к славе. Введенный их нашептыванием в заблуждение, Франциск и потерял доверие к бесконечно преданному ему адмиралу.
На самом деле, вероятнее всего, ситуация была совершенно иная. Имея в немалом количестве собственных шпионов в Генуе, французский король был вовремя ими предупрежден, что его адмирал начал вести двойную игру, и сделал из этого правильные выводы. Ничто, даже победа Филиппа Дориа над вице-королем Монкадой, не смогло обмануть этого опытного политика. Тем более что победа над неаполитанским вице-королем ничего в расстановке сил не меняла. Вместо Монкады Карл тут же назначил нового вице-короля, а погибших наемников жалеть и вовсе было не принято. Иное дело чрезвычайно затянутая экспедиция Дориа на Сицилию, которая была им по существу провалена. Ее срыв привел к тому, что Франциску пришлось вести переговоры о мире с Карлом на куда более тяжелых условиях, чем в случае успешного десанта на остров. В Париже предполагали предательство со стороны генуэзского адмирала и, думается, были не слишком далеки от истины.
— Каков негодяй! — возмутился король. — А я ему так верил! Пусть же за это коварство Генуя вернет мне все издержки Сицилийского похода!
