– Какая фабрика? – вежливо спросил Кио с умеренным интересом.
– Ну как же! Фабрика, где перерабатывают этот проклятый репейник. Бог знает, для чего его здесь используют, ну да это мне все равно! У меня две шхуны – обе загружены под завязку. Я выгодно продам вам всю партию. В Дейлзбурге я отправил на сбор репейника всех мужчин, женщин и детей, кого только смог нанять, и они собирали его целый месяц. Чтобы доставить товар сюда, я нанял эти корабли. Все думали, что я сошел с ума. Могу отдать вам всю партию по пятнадцати центов за фунт, и доставка на берег за мой счет. А если вам нужно еще, я думаю, старушка Алабама справится, можете не сомневаться – будет вам столько репейника, сколько закажете. Джонни, когда уезжал, обещал мне, что, если ему попадется здесь какое-нибудь дельце, на котором можно подзаработать деньжат, то он обязательно мне сообщит. Ну так как – разгружать мне мои шхуны?
Выражение наивысшего, почти невероятного восхищения как солнце взошло на румяном лице Кио. Он выронил из рук карандаш. Его взор обратился на загорелого молодого человека с радостью, смешанной со страхом, – а вдруг это всего лишь сон?
– Ради бога скажите мне, – спросил Кио с величайшей серьезностью, – вы – Динк Посон?
– Меня зовут Пинкни Досон, – ответил воротила репейного рынка.
В полном восторге Билли Кио мягко скатился с кресла на пол, на свою любимую циновку.
Не слишком много звуков можно было услышать в Коралио тем жарким и знойным днем. А из тех звуков, которые там все же были, можно упомянуть раскаты восторженного хохота, доносившиеся из американского консульства, где один ирландец катался по полу и смеялся, как сумасшедший, а какой-то загорелый молодой человек с проницательным взглядом смотрел на него с удивлением и непониманием. А еще – «топ, топ, топ» – топали по улицам многочисленные хорошо обутые ноги. А еще уныло плескались волны моря об исторический берег испанского материка.
Двухдюймовый[176] огрызок синего карандаша был той волшебной палочкой, с помощью которой Кио совершал подготовительные действа своего волшебства. Именно этим карандашиком изводил он казенную бумагу, покрывая ее различными диаграммами и вычислениями в ожидании того момента, когда Соединенные Штаты пришлют в Коралио преемника для подавшего в отставку Этвуда.
Новый план, который изобрел его беспокойный ум, одобрило его храброе сердце и подтвердили расчеты, произведенные вышеупомянутым синим карандашом, основывался на некоторых особенностях характера и человеческих слабостях нового президента республики Анчурия. Человеческие качества сеньора президента, а также ситуация, из которой Кио надеялся извлечь золотую дань, заслуживают того, чтобы, во имя ясности изложения, мы рассказали обо всем по порядку.
Президент Лосада (многие называли его Диктатором) был человеком, гений которого, без сомнения, позволил бы ему стать заметной фигурой даже среди англосаксов, не будь этот гений подпорчен некоторыми другими чертами характера, мелочными и недостойными. Он обладал определенной долей высокого патриотизма Вашингтона (которым он восхищался больше всего), силой Наполеона и – в значительной степени – мудростью семи великих мудрецов Греции. Все эти качества, возможно, могли бы даже послужить оправданием того, что он без ложной скромности принял на себя титул «Блистательного освободителя», если бы они не сопровождались поразительным и необъяснимым тщеславием, из-за которого он продолжал числиться в несколько менее почетных рядах диктаторов.
Но все же он очень многое сделал для своей страны. Досада крепко взял Анчурию в свои руки и так ее встряхнул, что она едва не освободилась от вековых оков невежества и лени, а также от разнообразных паразитов, что кормились за ее счет, и даже чуть было не вошла на равных в семью великих мировых держав. Он открывал школы и больницы, строил шоссейные и железные дороги, мосты и дворцы, делал щедрые пожертвования на искусство и науку. Он был абсолютным деспотом и абсолютным кумиром своего народа. Все богатства страны лились ему в руки. Другие президенты проявляли совершенно неумеренную жадность. Досада тоже, конечно, прибрал к рукам огромное состояние, но все же и народу кое-что перепадало.