Первые два-три дня после приезда были потрачены на некоторые подготовительные мероприятия. Кио водил своего друга по городу, представлял немногочисленным англоязычным жителям Коралио и вообще использовал все возможности, чтобы способствовать распространению известности Уайта как знаменитого живописца. А дальше в программе у Кио были запланированы еще более эффектные фокусы для демонстрации тех идей, которые он желал внушить местной публике.
Они с Уайтом заняли лучшие комнаты в гостинице де лос Экстранхерос. Оба были одеты в новенькие, белоснежные полотняные костюмы, у обоих были американские соломенные шляпы и замечательные трости ручной работы, совершенно уникальные и совершенно бесполезные. Немногие caballeros в Коралио могли бы потягаться с сеньором Кио и его другом, великим американским живописцем, сеньором Уайтом в плане элегантности и беззаботности. Они затмили даже великолепных офицеров анчурийской армии в пышных парадных мундирах.
Уайт установил свой мольберт на берегу моря и сделал несколько замечательных эскизов горных и морских видов. Местные жители, чтобы посмотреть на его работу, образовали в некотором отдалении за его спиной широкий, шумно переговаривающийся полукруг. Кио никогда не упускал из виду даже малейших деталей и избрал для себя роль, которой с точностью в дальнейшем и придерживался. Эта роль называлась «друг великого художника, деловой человек на отдыхе». Очевидным символом его высокого общественного положения был карманный фотоаппарат «Кодак».
– В качестве средства, – объяснял своему другу Кио, – для того, чтобы позиционировать своего владельца как богатого бездельника, у которого чистая совесть и круглый счет в банке, с фотоаппаратом не сравнится даже паровая яхта. Стоит тебе увидеть какого-нибудь джентльмена, который совершенно ничего не делает, а только слоняется повсюду и фотографирует что попало, и тебе сразу ясно, что этот джентльмен высоко котируется у Брэдстрита[183]. Да ты и сам, наверное, видел этих пожилых миллионеров – как только они уже заграбастали все, до чего смогли дотянуться, они начинают заниматься фотографией. «Кодак» производит на людей большее впечатление, чем громкий титул или заколка для галстука с бриллиантом в четыре карата.
В общем, Кио занимал себя тем, что с важным видом прогуливался по Коралио, снимая местные виды и пугливых сеньорит, а Уайт в это время парил в значительно более высоких эмпиреях искусства.
Через две недели после их приезда план Кио начал приносить плоды. Адъютант президента в шикарном двухместном экипаже лихо подкатил к гостинице. Президент изъявил желание, чтобы сеньор Уайт прибыл в Casa Morena для неофициальной встречи.
Кио крепко сжал зубами мундштук своей трубки.
– Десять тысяч, и ни центом меньше, – сказал он художнику, – твердо запомни эту цену. И пусть платит золотом или американскими долларами – не дай ему всучить тебе эти побрякушки, которые они здесь называют деньгами.
– Ну, мало ли, зачем он мог меня позвать, – сказал Уайт.
– Не нужно лишних слов! – произнес Кио с великолепным апломбом. – Я знаю, чего он хочет. Он хочет, чтобы молодой, но уже знаменитый американский художник и флибустьер, который сейчас находится проездом в этом захолустье, написал его портрет. Давай, ступай.
Экипаж умчался, унося с собою знаменитого художника. В ожидании его возвращения Кио ходил по комнате из угла в угол, пуская из своей трубки огромные клубы дыма. Через час все тот же экипаж снова подкатил к дверям гостиницы, высадил Уайта и исчез. Художник взбежал вверх по лестнице, прыгая через три ступеньки. Кио оторвался от своей трубки и превратился в молчаливый знак вопроса.
– Есть! – завопил Уайт, его детское лицо прямо сияло от восторга. – Билли, ты – просто чудо. Он хочет картину. Я сейчас тебе все расскажу. Клянусь небом! Этот парень – диктатор хоть куда! Диктатор до мозга костей. Его лицо – это как бы комбинация из лиц Юлия Цезаря, Люцифера и Чонси Депью[184], портрет маслом в коричневых тонах. Вежливый и грозный – вот он какой. Комната, где он меня принял, была по площади акров десять, не меньше. Убранство богатейшее – ни дать ни взять пароход на Миссисипи: тут тебе и позолота, и зеркала, и все сверкает белой краской. Он знает английский язык лучше, чем я могу надеяться его когда-либо выучить. Встал вопрос о цене. Я сказал – десять тысяч. Я думал, он вызовет охрану, после чего меня выведут и тут же расстреляют. А он и бровью не повел. Лишь небрежно махнул своей каштановой ручкой и ответил: «Как скажете». Я должен прийти завтра и обсудить с ним детали будущей картины.
Кио горестно повесил голову. Вид у него был удрученный, а на лице ясно читалось самоуничижение.