Его слабым местом была ненасытная страсть к различным памятникам и символам, которые бы увековечивали его славу. В каждом городе он потребовал установить статуи себя любимого и высечь на постаментах хвалебные оды. На стенах всех общественных зданий были прибиты памятные доски, где рассказывалось о его необыкновенном величии и о том, как благодарны ему его подданные. Статуэтки и портреты президента заполонили всю страну – их можно было увидеть и в богатых домах, и в самых бедных лачугах. Один живописец из его придворных лизоблюдов нарисовал картину, где Досада был изображен в виде святого Иоанна с сияющим нимбом и в окружении отряда анчурийских офицеров в полной парадной форме. Президент не увидел в этой картине ничего неприличного или предосудительного, и ее повесили в одной из столичных церквей. У одного французского скульптора он заказал мраморную группу, в которую входили он сам, Наполеон Бонапарт, Александр Великий и еще пару человек, которых он посчитал достойными этой чести.
Он обшарил всю Европу в поисках наград и орденов. Чтобы получить от иностранного монарха или президента вожделенный орден, он не гнушался ничем – в ход шли и политика, и деньги, и интриги. В торжественных случаях вся его грудь – от плеча до плеча – была увешана крестами, звездами, золотыми розами, медалями и лентами. Говорили, что любой, кто сумеет добыть для него новый орден или придумает какой-нибудь новый способ прославить его, получает возможность глубоко запустить руку в государственную казну.
Это и был тот человек, которого Билли Кио присмотрел для осуществления своих замыслов. Наш благородный флибустьер удачи видел, какой щедрый ливень всевозможных даров сыплется на головы тех, кому удалось прислужиться президентскому тщеславию, и совсем не считал, что сам он должен раскрывать зонтик, дабы защититься от брызг этого потока богатств.
Через несколько недель прибыл новый консул и освободил Кио от его временных обязанностей. Это был молодой человек, который только что окончил колледж. Единственной целью его жизни была ботаника, а должность консула в Коралио давала ему отличную возможность изучать тропическую флору. Он носил темные очки и зеленый зонтик. Новый консул так заставил прохладную веранду консульства разнообразными растениями и гербариями, что там совсем не осталось места ни для бутылки, ни для стула. Кио посмотрел на него с сожалением, но без всякой обиды, и стал паковать свой саквояж. В любом случае для осуществления его нового заговора против тишины и спокойствия на берегах испанского материка требовалось совершить путешествие за границу.
Вскоре в Коралио вновь прибыл «Карлсефин» – он не изменил своим привычкам бродяги и должен был теперь забрать груз кокосовых орехов для одной спекулятивной операции на нью-йоркском рынке. Кио купил себе билет на обратный рейс до Нью-Йорка.
– Да, я уезжаю в Нью-Йорк, – объяснял он небольшой группе друзей и земляков, собравшихся на берегу проводить его. – Но я вернусь еще до того, как вы успеете соскучиться. Я уже очень много сделал для художественного просвещения этой серо-буро-малиновой страны, и не такой я человек, чтобы покинуть ее в момент, когда она страдает от одной лишь ферротипии.
Объяснив свои намерения таким таинственным образом, Кио поднялся на борт «Карлсефина».
Десять дней спустя, с поднятым воротником и дрожа от холода в своем тоненьком пальтишке, он вломился в однокомнатную квартирку Каролуса Уайта, которая находилась на последнем этаже высокого дома на Десятой улице в Нью-Йорке.
Каролус Уайт курил сигарету и жарил сардельки на нещадно коптившем примусе. Ему было всего двадцать три года, и его представления об искусстве были самыми возвышенными.
– Билли Кио! – воскликнул Уайт, протягивая ему ту руку, которая в данный момент не была занята сковородкой. – Откуда же ты теперь прибыл? Из какой части нецивилизованного мира?
– Привет, Кэрри, – сказал Кио, подтащил к примусу какой-то табурет, уселся на него, вытянул руки и стал отогревать над огнем озябшие пальцы. – Я очень рад, что так быстро нашел твою берлогу. Весь день я искал тебя в адресных книгах и художественных галереях, но все без толку. А вот бармен из салуна с бесплатным завтраком[177] на углу Десятой улицы моментально сказал мне твой адрес. Я так и думал, что ты еще не бросил малевать свои картины.
Кио осмотрел комнатку Уайта проницательным взглядом знатока живописи.
– Да, ты сможешь сделать именно то, что нужно, – заявил Кио, одобрительно кивая. – Вон та большая картина в углу, где нарисованы ангелы, и зеленые облака, и фургон с оркестром, – нам нужно что-то именно в этом роде. Как ты ее назвал, Кэрри? Наверное, «Сцена на Кони-Айленд»?[178]
– Эту картину, – ответил Уайт, улыбаясь, – я намеревался назвать «Восхождение пророка Илии на небеса», но возможно, твоя версия ближе к истине.