Но Володя вдруг понял, что это не так. У него было прошлое – свое личное прошлое, свое настоящее и даже мечты о будущем. Там, за темными зрачками глаз, хранился свой собственный мир. Володя ощутил это так остро, что на какое-то мгновение даже испугался выпавшей ему жуткой доли – разрушить весь этот мир, все мечты этого человека, просто так, подписав бумажку одним росчерком пера.
– Я знаю, что ты вырос в приюте, – сказал Володя, чтобы хоть что-то сказать, – там тебя воспитали бандитом?
– Там меня вообще не воспитывали, – усмехнулся Гека, – в приюте главным было выжить, не помереть от голода и побоев. А бандитом меня сделала жизнь.
– Сколько ты получил за убийство Когана?
– Я его не убивал.
– Но был же налет на дом Когана на Софиевской! Ты там был.
– Да, был. Но мы пришли за деньгами, а не за смертью. Я его не убивал, – повторил Гека.
– Там ты познакомился с женой Когана? Она заплатила тебе за смерть мужа?
– Я ни с кем не знакомился. Я ее даже не видел. Когда Корень пальнул в люстру, какая-то баба хлопнулась в обморок. Я на нее даже не смотрел.
– Ты был недоволен, что Корень не снял золотой браслет. Ты забрал его у трупа?
– Не брал я никаких браслетов! А недоволен – кто вам за такое сказал? Был налет, мы пришли грабить, а тут Корень принялся играть в благородство. Конечно, я рассердился.
– Значит, в налете ты признаешься, – утвердительно произнес Володя.
– Вы знаете это и так, без меня.
– А в убийстве Когана?
– Я никого не убивал.
– Где ты познакомился с мальтийцем?
– В жизни в глаза его не видел!
– А с купцом Сарзаки?
– То же самое.
– Но ведь с банкиром Татарским ты был знаком?
– Если можно назвать это знакомством.
– В каком смысле? – Володя поднял глаза от документов.
– Я его ограбил.
– Кто работал вместе с тобой?
– Какая-то девчонка с Дерибасовской, имени не помню. Я еще дал ей 10 рублей.
– Ты всегда работал с одной девушкой?
– Нет. Каждый раз были разные. Постоянной никогда не было.
– А я слышал другое.
– Это такая же брехня, как и за то, что я Людоед.
– Почему ты не хочешь добровольно признаться? Виселицу бы тебе заменили каторгой, а каторга – это жизнь.
– Каторга – жизнь? Вы смеетесь? – воскликнул Гека. – Я никого не убивал. Я не могу в этом признаться. Все это брехня. Я бандит, а не Людоед.
– Значит, в бандитизме ты признаешься охотно, – подытожил Сосновский.
– Так это ж правда, а я правдивый человек, – кивнул Гека.
– Зачем ты, правдивый человек, хранил у себя визитки Татарского? Ты еще не получил за него деньги?
– Я хранил визитки на память, как трофей. Я вообще не знал, что его убили.
– Ты убил.
– Я никого не убивал!
Двигаясь по одному и тому же замкнутому кругу, Володя рассматривал руки Геки – сильные, мускулистые, со вздувшимися венами, и вспоминал слова патологоанатома. Эти слова постоянно звучали в его голове.
– Тебе приходилось когда-то раньше убивать человека? – внезапно спросил он.
– Нет, не приходилось, – бандит вскинул на него удивленные глаза.
– Своих жертв ты пугал тем, что сдашь в полицию, как Людоеда. Почему?
– Вы знаете за это? Чтобы они легче отдавали деньги, это же понятно. Я никогда не думал, что попаду в ловушку сам.
– В какую ловушку?
– В ту, где меня будут обвинять за то, что я Людоед, а это не так.
– Где ты спрятал нож?
– А знаете, за что я вам скажу, – Гека вдруг неподвижными глазами уставился в одну точку куда-то за спиной Володи, в окно, и на лице его отразилась тоска. – Вы, конечно, можете мне не верить, да и не поверите. Но я за все равно скажу. Это ж легко – обвинить человека за то, чего он не делал, ну и ничего не слушать. Просто сказать: а вот ты Людоед, и все. И какая разница, шо говорит тот человек, шо вы обвинили. Слушать это за всё равно никто не будет. Но я за так вам скажу: я ж не адиёт, я ж понимаю, что очень многим в этом городе нужно просто, чтоб этих убийств не было, чтоб подставить под Людоеда кого угодно. От под эту раздачу попал я. Я ж прекрасно понимаю, что вы больше никогда меня не выпустите, что жизни моей конец. Но об одном я только жалею: что я умру, как бандит, как убийца Людоед. А за это жаль. Это ж не так. Поэтому делайте уже свою работу. А я больше ничего не скажу.
Володя нажал звонок и велел конвоиру увести задержанного обратно в камеру. Потом встал и подошел к окну. Последние слова этого Геки жгли его, словно каленым железом. Столько обреченности в них было. Обреченности – и еще нечеловеческой, какой-то звериной тоски.
Володя стоял и смотрел в окно, и вдруг понял, на что таким застывшим взглядом, с такой печалью смотрел задержанный. Там, в окне, виднелась далекая и тонкая полоска моря. Гека неотрывно смотрел на нее.
Через час в самом веселом настроении вернулся Полипин, благоухая шустовским коньяком. Ехидно прищурился:
– Ну и за что он сказал?
– Кто? – покраснел Володя.
– Ой, шоб ты был мне здоров! Люба моя дорогая, шо мы лясим-трясим? Брось придуриваться! – рассмеялся Полипин. – Я не один год здесь работаю. Везде информаторов имею. Мне уже не один человек доложил, что ты Геку потащил на допрос.
– Я хотел… Я думал…
