– Возьмите своих долбаных трусов-соседей! – обратился он к растущей стае. – Поднимите город! Мы идём на стены!
Когда на улицах как будто больше не осталось праздношатающихся группок, Эгиль начал петь во весь голос, воздев факел, исполняя старую воинскую песню, стараясь добавлять в неё пьюские словечки. Проходя мимо тех, кто не желал присоединяться, он останавливался, показывал на них пальцем и кричал: «Чей это город?», пока люди не утопали в подобных призывах из толпы, а затем уходили в дом и возвращались, краснолицые, с дубинками или ножами, чтобы влиться в растущую колонну. Чем больше он шумел, тем больше собиралось людей, а чем больше их собиралось, тем больше Эгиль загребал себе.
К седьмой улице он уже потерял им счёт. В основном за ним шли мужчины, молодые и старые, но попадались и женщины и даже дети постарше. Они шли по городу, шумя всё сильнее, и распевали чужие песни. Матери выходили из домов с винными кувшинами, чтобы дать их мужчинам, и Эгиль надеялся, что алкоголь укрепит их решимость. Он тоже взял один кувшин и опрокинул в себя вино.
– Пусть катится в бездну моя матрона вместе с её благоразумием, – крикнул он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Я свободный человек, и будь прокляты боги, если я помру трезвым!
Толпа заревела, решив, что это была какая-то вдохновенная речь, и Эгиль повёл их дальше.
– Что мы будем делать с ними на стене? – спросил пьюский капитан у Эгиля, перекрикивая гул.
– Без понятия! – ответил Эгиль, а затем выкрикнул очередной призыв, подняв кувшин с вином и отпивая. Люди разразились чрезмерно восторженным рёвом.
Рока увернулся от стрелы и поднял меч. На мгновение застыл, глядя на торжествующее выражение на юном лице наранийца, когда тот поднялся на гребень стены. Рока подумал, что понимает – выжить после такого долгого марша и подъёма, во время которых пало столько его товарищей, должно казаться чудом. Это не имело значения.
Букаяг острой как бритва сталью рассёк мальчишке голову над челюстью. Словно отколовшийся отщеп полилась со стены кровь и полетели мозги. Тело мальчика упало, и на краткий блаженный миг никто не занял его место. Рока прислонился к холодному камню и перевёл дыхание.
– Нас сильно поджимают с востока, шаман! – перекрикивая шум, сообщил Бирмун.
– Иди, – гаркнул Рока. – Возьми людей Канута.
Старый вождь и пятеро людей пепла пробились в гущу более тяжёлой битвы, их лица были бледны и покрыты потом. Рока, насколько осмелился, сократил число своих людей по центру, оставив по одному аскомцу на три лестницы, которые каждый из них рубил так, будто запасал дрова на зиму. Он знал, что их следовало перераспределить раньше. Он думал, что к этому моменту атака уже закончится.
Кровь и части тела разлетались по стенам, покрывая всё кругом осадком вылитой из ведра краски. У основания стены образовалась постоянно растущая гора трупов, которую не могли убрать даже расторопные наранийцы. Рока уже перестал вести счёт, но его потери были невелики. Это должно было его радовать: день оказался бойней лишь для одной стороны – только его противник стал жертвой многочасовой резни.
Рока сморгнул пот, и перед его глазами спешно пронеслась череда лиц тех, кого он убил. Наранийцы были в ужасе от опасного восхождения, начатого над телами своих товарищей, от каждой волны которых остались лишь ошмётки. И всё же они не прекращали наступление. Они карабкались по трупам своих собратьев, чтобы быть зарубленными на стене, а если повезёт, даже ранить врага, прежде чем тот ранит или сбросит вниз их самих.
Это было больше чем просто храбрость. В своих врагах Рока видел не героев, а безумцев с дикими и нечеловеческими выражениями на лицах – рабов со скованной волей, подгоняемых кнутом.
– Шаман, новая волна! – крикнул один из тонгских командиров.
Рока моргнул, сбрасывая наваждение. Мимо просвистели очередные стрелы, одна из которых отскочила от кольчуги на его плече. Он растерянно посмотрел себе под ноги, потому что снаряд был слишком толстым и неровным. Букаяг, конечно же, первым осознал ужас происходящего.
С неба падали капли крови, а защитники в ужасе кричали, отмахиваясь от них словно от роя мух. Наранийцы использовали машины, чтобы обстреливать врага частями тел своих же мертвецов.
Букаяг зарычал, а может засмеялся. Он взмахнул мечом навстречу новым мужчинам и мальчикам, карабкающимся на стену, и Рока не стал вмешиваться. У них был уговор – на стене управляется Букаяг, а Рока очень, очень устал.
Надвигались сумерки, а у него не было подкрепления. Он наблюдал за торжеством насилия, словно заключённый, как будто Букаяг был хозяином, а он – просто зрителем. Его брат убивал и ревел, его конечности не прекращали движения, словно каждая смерть лишь усиливала его.
Время шло, горы трупов росли, пока нападающим и защитникам не пришлось сражаться лишь при свете луны и факелов. Для дневных людей Вола и Гальдры, Жу и Просветлённого мир теперь состоял лишь из стонов и криков, а также фигур, внезапно появляющихся и так же внезапно исчезающих в ночи. Но Рока был совсем иным.
