Их скептицизм не совсем безоснователен. Ныне это является общеизвестным фактом, но я могу заявить официально, что получил от варвара значительное богатство золотом, рудой и серебром как за свои услуги, так и для осуществления выплат различным лицам от его имени. Часто это были семьи с островов, но также и из империи – иногда знатные, но обычно простые люди, которых Рока, по его словам, каким-то образом лично обидел. К деньгам прилагалось до комичности краткое послание, которое гласило:
Если мне не удавалось найти оставшегося в живых адресата или хотя бы одного члена его семьи, я должен был заплатить художнику, предпочтительно скульптору, чтобы он создал работу в их честь и оставил там, где они жили. В этом плане я сделал всё, что мог, и продолжал заниматься этим спустя долгие годы после смерти еретика.
Даже в последние минуты жизни Рока, надо сказать, не выглядел умирающим. Он продолжал вести список того, что ему нужно исследовать, и взял с меня обещание отдать его академии. Например, он был убеждён, что за границами человеческого зрения существует мир, покрывающий всё, подобно пыли.
– Лишь это позволит объяснить множество болезней, – сказал он. – Разложение, которое мы не можем увидеть, потрогать или попробовать, вещества или создания размером меньше крупинки соли. Вы должны отыскать способ их обнаружить.
Я никогда не пытался оспорить подобные требования и соглашался со всеми ними, несмотря на их безумие. Прочие будущие сферы исследований включали в себя его веру в то, что люди могут летать (на основании строения птичьих крыльев), видеть дальше, чем сейчас (на основании строения глаз различных животных), а также производить книги в огромном количестве при помощи «станка, предназначенного для изготовления слов». Уверен, придворные писари в ужасе от подобной идеи!
Другие его идеи были ещё более дикими. Я никогда не забуду этот устремлённый вдаль взгляд в последние дни его жизни и то, что он вдруг заговорил как поэт или священник, оставив свою обычную грубоватую манеру речи.
– Однажды, – улыбался он, глядя на облака, – человек сможет зажигать огни, которые никогда не погаснут; вы увидите, из чего состоят звёзды, изучите моря и сердце горы. Учите своих детей. Укажите им путь. Пусть ваши деяния зазвонят колоколами в залах богов, и эхо их отразится музыкой в небесах.
Я вежливо улыбнулся, не зная, что это станет нашей последней встречей.
Он потерял сознание в тот же день, а затем пролежал два дня и две ночи. К нему пришло больше сотни людей, большинство уходили с посланиями и записными книжками, за возможность прочитать которые я бы хорошенько раскошелился. «Пират» ни на мгновение от него не отходил, и Рока не звал ни священника, ни сородичей. В последние минуты его жизни мне разрешили его навестить, и мне показалось, что он обрёл некий покой.
– Тебя сжечь или похоронить? – спросил его слуга, и еретик рассмеялся.
– Оставьте меня в поле, – сказал он. – Отдайте меня птицам.
Это было единственное пожелание, которое его слуга не выполнил.
Похороны Букаяга длились целую луну: мужчины и женщины приезжали на острова из империи. Принцы и военачальники, короли и священники – одни пришли поблагодарить и отпраздновать его жизнь, другие – его смерть. Королева островов прибыла лично вместе с многочисленной гвардией Тонга и несколькими своими детьми. То, что парочка из них были довольны бледны и высоки, мало способствовало опровержению слухов об интрижке с еретиком за два или три десятилетия до этого. Но доказательств мало, а шансов, что это окажется правдой, ещё меньше, так что я прошу вас отнестись снисходительно к этой сплетне.
По окончании торжеств и хаоса небольшая армия людей пепла из колоний забрала его тело и ушла, не сказав ни слова. Я бы ничего об этом так и не узнал, если бы не одна варварка – женщина по имени Зайя, представившаяся скальдом, которая позднее написала мне (на наранском!) «для континентальных архивов». Она сказала, что его тело переправили через море, далеко на юг, за гору, которую они называют Тургэн-Сар, в маленькую деревеньку Хальброн, где его похоронили в поле.
Ложного сына называли по-разному – как в жизни, так и в смерти. Среди моих коллег и покровителей он известен под самыми суровыми титулами, не нуждающимися в дальнейших разъяснениях. На островах его называют Мясником, в Тонге – Несокрушимым, на его родине – Гласом Божьим, и я подозреваю, что в каждом из прозваний есть доля правды.
