Рока считал каждый день. Он отмечал месяцы по убывающей луне, как принято в Пью, и пытался выбросить из головы боязливую мысль, что все закончится крахом, если один иноземный король подведет. Огромные пустые закрома стояли наготове в Кормете, и вскоре они станут либо символом великого грядущего изобилия, либо скорбным, никчемным ориентиром – свидетельством разбитой надежды и началом новой войны за зерно.
Рока вернулся в Кормет за день до весны.
Больше, чем когда-либо, к нему относились будто к пророку или полубогу, и с пугливой почтительностью его сторонилось большинство, кроме собственных вассалов. Его стена стала религиозным артефактом, привлекающим паломников из Орхуса и далее до самого Юга; путники приходили, дабы оставить возле нее безделушки, нацарапать руны на камне или попросить подачек у богов. Рока лишь сожалел о земле, которую тем самым сделал бесполезной.
Каждый день он помогал строителям или корабелам, а по утрам становился на пляже и смотрел на горизонт, но глаза обманывали его каждым отблеском света или каплей океанских брызг, так что он вновь погружался в работу.
Запасы продовольствия с каждым днем таяли. Если Фарахи потерпит неудачу или предаст, никакие уговоры или посулы не сдержат безумия, которое настанет вместе с голодом. Даже Дала не сумеет помешать матронам и великим вождям сделать то, что придется, чтобы прокормить своих детей и самих себя. Война будет неизбежна, и она зальет детей пепла кровью.
Весна шла своим чередом. В почву вернулось тепло, а с Севера прилетели стаи птиц, орущих на рыбаков и спаривающихся на побережье. Рока теперь плавал вместе с китобоями, пытаясь помогать им искать новые источники промысла. Они отплывали всё дальше и дальше, всё больше рисковали и теряли всё больше людей. Вскоре он заставил себя задуматься о том, что делать без Фарахи – смогут ли они охотиться на конские табуны в степях, но ведь это будет означать войну и смерть для живущих там племен… Взамен он выбрал своего рода веру и стал ждать.
Он работал сутки напролет – в дневное время плавал с китобоями, а по ночам строил в одиночку дома. Раз в неделю он падал на свою меховую постель в зале Фольвара, чтобы дать отдых телу. Но и тогда он работал в своей Роще – или, во всяком случае, пытался.
В один из последних дней весны Рока резко проснулся от быстрых шагов и панических криков юнца. Он лишь смутно запомнил ночной кошмар, в котором умирал от голода на пустынном острове.
– Шаман! – В зал, запыхавшись, ворвался Фольвар. Он выглядел перепуганным. – Шаман. В море.
Рока прогнал сон и бросился вслед за союзником, испытывая лишь затяжное чувство страха. Он бежал рядом с Фольваром к берегу, опасаясь какого-то глубинного, ужасного предательства – какого-то непредвиденного маневра, который разрушит его тщательно продуманную стратегию и положит конец всей игре. Но он не мог понять смысл.
Что получил бы Фарахи от агрессии против Аскома? Он просто решил уничтожить зарождающуюся угрозу? А может, это какой-то другой островной царь, который выведал их секрет? Испытав нечто вроде паники, Рока подумал:
Он прошлепал на мелководье и, прищурившись, посмотрел на море. При свете его глаза были не так остры, как у Фольвара, но вскоре он увидел сине-серебристые флаги Алаку и огромные паруса, изгибающиеся на ветру. Они сгрудились вместе, и по мере их приближения Рока различал все больше и больше.
Он чуть не поперхнулся, когда рассмотрел их более отчетливо и осознал правду. Он положил руку на плечо Фольвара.
– Это не боевые корабли, – сказал он, зная, что парень решил так из-за их габаритов. Рока почувствовал, как на его лице появляется улыбка, и не воспротивился ей. – В новом мире, братик, это грузовозы.
Он ждал и наблюдал за скоплением судов, и тут один из кораблей отделился и поплыл к побережью, спустив на воду еще одно плавсредство, поменьше.
Нетерпеливый, но с бесстрастным лицом Рока смотрел на стоящего у руля безбородого юношу с квадратным подбородком.
–
