Джон остановился, и посмотрел мне в глаза. В них отражался свет всех звезд, что сияли над небосклоном.
— Ты позволишь?
Должно было быть тысячи возражений и запретов. Страхов, что внушил мне барон и остальные, кто нападал на меня. Но я чувствовала лишь безграничную, переполняющую меня нежность. Сколько не старалась, не смогла бы вспомнить, почему желать Джона — запретно.
— Да.
Его рука медленно, оставляя после себя раскаленный след, поползла по моей ноге, оголяя одну, затем другую. Он сцеловывал мои вздохи, ласкал мои груди своим горячим ртом, а я металась, желая большего, но не зная, как о том просить. Когда его рука притронулась к моему естеству, я всхлипнула от разряда, пронзившего все мое тело. Я подалась навстречу его руке, так властно ведущей себя в таких потаенных местах. Но от стыда не осталось и следа. Я сама целовала Джона с не меньшей страстью, забираясь руками в его шелковые локоны, сжимая их и заставляя прижиматься ко мне. Языком он выводил что-то немыслимое на моей груди, лаская так, как я и подумать не могла. Его грубые пальцы в мозолях на моей нежной коже дарили немыслимые ощущения, заставляя стонать, точно блудница, и желать, желать, чтобы он был еще ближе. Невероятные движения его пальцев, и что-то нарастало во мне, и взорвалось, будто я оказалась переполнена звездным светом. Джон пил крик с моих губ, а я лежала, не зная, все ли я еще в этом мире, ведь столько чувств и столько эмоций невозможно испытывать враз.
— Мария, какая же ты…! — у Джона, всегда такого уверенного, не хватало слов. Он целовал меня, будто я могла исчезнуть, стоило ему закрыть глаза, хотя я и на ноги-то вряд ли могла бы сейчас подняться. — Видела бы ты сейчас себя. Что ты со мной сделала? Приворожила?
— Нет трав, которые такое могли бы сделать. — Я гладила его по лицу, по груди. Хотелось, чтобы и он почувствовал себя так же волшебно, как и я. Но я ничего не знала, не умела. То, что повивальные бабки описывали мне в деревне больше походило на работу, и никак не могло вызывать таких всепоглощающих чувств.
Джон рассмеялся, и обнял меня. Я чувствовала его возбуждение, но не представляла, как поступить.
— Что мне сделать? Чтобы тебе было так же хорошо?
Он выдохнул мое имя и обнял.
— Ты ведь не ведаешь, о чем спрашиваешь. Я такой жадный, что могу отнять все.
Я отстранилась, и взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на меня. В его глазах было восхищение и мольба, и страсть, и от этого взгляда я испытывала столько же наслаждения, столько от его прикосновений.
— Ты не можешь отнять то, что отдано добровольно.
Со стоном он впился в мои губы, и поцелуй его был еще отчаянней, чем раньше. Его руки, такие не умелые, расшнуровывали мой корсет, разрывая в спешке тонкие шелковые ленты. Платье упало с плеча, оголяя его, и Джон припал к ему с поцелуями. Поддавшись порыву, я так же спешно расстегнула его жакет, стянула с него рубаху. Невозможно было представить, что когда-то я смотрела на его тело с отрешенностью монахини, ища только признаки болезни или выздоровления. Поджарое, мускулистое, словно шедевр, выточенный из камня, а не живой человек. Я припала к нему с поцелуями, губами и руками изучая шрамы на его теле. Джон стянул с меня платье и отстранился, полностью оголяясь сам. Мгновение мы не двигались, изучая друг друга взглядами. Джон был преступно хорош везде, и хотя я знала о процессе, но глядя, не могла не произнести:
— …не поместиться.
Руки жгло дотронуться, и Джон, уловив что-то в моем лице, взял мою руку и положил к себе. Горячий. Я неуверенно провела ладонью вниз и вверх, и он застонал. Его стон отозвался во мне, низ живота вновь налился огненной тяжестью. Еще! Я хочу увидеть, как он раствориться в наслаждении! Я сжала ладонь, и увереннее провела вниз-вверх. Джон вновь застонал, откинув голову назад, закрыв глаза. Такая власть над этим сильным и красивым мужчиной, что сейчас был совершенно беззащитен в моих руках, пьянила сильнее королевского вина и была слаще изысканнейшего десерта.
— Прекрати, — он наклонился, накрывая мою руку своей. — Я подарю тебе большее наслаждение. Мария, я подарю тебе все.
