Несмотря на все, что случилось, несмотря на все мои сомнения, касавшиеся Бога, его воли и его слов, Священная Книга всегда оставалась для меня лечебным бальзамом после тяжелого дня, и я каждый вечер с нетерпением ждала момента, когда смогу почитать ее перед сном.
Но в тот вечер мне было слишком тревожно. Слова плыли перед глазами. Перечитав одно и то же предложение несколько раз, но так ничего и не поняв, я отложила книгу и спустила ноги с кровати. Я взяла свечу с прикроватного столика и пошла к атриуму.
В дверях я сказала стражникам:
— Я хотела бы побыть одна, пожалуйста.
Они подчинились, повернувшись к атриуму спиной.
Вода в бассейне мерцала голубоватым светом, и не надо было смотреть на небо, чтобы понять, что приближается полнолуние. Я подошла к бассейну со свечой в руке, и отблеск пламени заплясал на поверхности воды. Я поставила свечу на край бассейна.
Передо мной было зеркало, а в нем — мое отражение. На мне была шелковая ночная сорочка бледно-лилового цвета, отделанная тонким кружевом. Просторная сорочка ниспадала изящными складками, скрывая недостатки, а моя толстая коса, лежавшая на плече, доставала почти до пояса. Кожа светилась в сиянии свечи. Я казалась себе почти красивой.
Я зажгла фонарь у зеркала, чтобы лучше видеть себя.
Контур амулета резко выделялся под тонкой тканью. Я распустила завязки ночной сорочки, и она упала к моим ногам.
Я с любопытством разглядывала свое обнаженное отражение, пытаясь посмотреть на себя со стороны, чужими глазами. Заглянет ли кто-нибудь ниже моего красного, зарубцевавшегося шрама, ограненного голубого амулета на мягкий, гладкий живот? Увидит, как выступают мои бедра, когда я стою? Ноги у меня никогда не будут такими тонкими и грациозными, как у моей старшей сестры, но они прямые и сильные.
Наконец я позволила себе взглянуть на свою грудь. Это самая мягкая часть меня, и тяжелая — днем удобнее, когда она убрана в корсаж. Без корсажа грудь полная и низкая, достаточно, чтобы уравновесить полноту бедер. Глядя на свою грудь, я поняла, как прохладен воздух вокруг.
Химена всегда говорила мне, что мужчины замечают такую грудь, как моя. Я не замечала, чтоб кто-нибудь замечал. Но может, я не заметила бы? Мара говорила, что я трогательно невежественна в любовных делах.
Медленно, зардевшись, я подняла правую руку и обхватила левую грудь. Я осторожно сжала руку, не зная, чего мне хочется: понять, что чувствует рука или грудь.
— Элиза?
Я обернулась, опустила руку.
Это была Мара. Она стояла у выхода из комнаты прислуги, с растрепанными волосами и заспанными глазами.
— Мне показалось, я что-то услышала. Все в порядке?
Она сотни раз видела меня обнаженной, но у меня было смутное ощущение, что меня застали за чем-то постыдным.
— Все хорошо. Я не могла уснуть.
Она посмотрела на меня, будто что-то обдумывала. Потом махнула рукой в сторону своей комнаты.
— Не хотите посидеть со мной немного?
Я наклонилась, подняла сорочку и поспешно накинула на себя. Потом пошла за Марой в ее комнату.
Она села на одну из нижних кроватей и жестом пригласила меня сесть рядом.
— Садитесь, — сказала она, будто это она была королевой, а я — служанкой.
Я села.
— Можете говорить со мной, о чем хотите, вы ведь знаете, — сказала она.
— Знаю.
Свет луны проникал сквозь высокое окно и озарял стену над нашими головами, оставляя нас в тени. Темнота и терпеливое молчание Мары придали мне смелости, я спросила:
— Мара, у тебя был любовник?
Она ответила без колебаний:
— Да. Два.
— Ах.
Как у такой молодой девушки могло быть уже два любовника? Мне ужасно хотелось расспросить о них, узнать, разбил ли кто-нибудь из них ей сердце. Но я не могла заставить себя произнести этих слов.
— Я вам расскажу о них, если хотите, — сказала она.
— Хорошо. Да.
— Первый был, когда мне было пятнадцать. Он был на два года старше, невинный, как и я. Мы заигрывали друг с другом неделю или две. Это был самый красивый мальчик из всех. Однажды я пошла пасти отцовскую овцу в ущелье. Он пошел со мной, и мне казалось, что это так романтично. Мы начали целоваться, а потом раздевать друг друга, а потом я почувствовала, что лежу прямо на земле, было очень холодно, овца убежала… Я передумала делать то, что мы делали. Но он ничего не сказал. Просто продолжал. Несколько секунд было больно — и все. На следующий день в деревне он не обращал на меня внимания. Мы почти не говорили с ним весь следующий год.
Я в ужасе смотрела на ее темный силуэт в полутьме.
— Это… мне так жаль. Это звучит… ужасно.
Она пожала плечами.
— Это не было так уж плохо. Знаете, мой отец был священником в нашей деревне. Он был очень строг. Он говорил, что может определить, если девушка потеряла девственность, просто по ее походке. И много дней после того, что случилось, я ходила очень осторожно, боясь, что он все узнает. Но он так и не узнал. Я осталась точно такой же, какой была раньше. Ну, может быть, стала немного умнее.
Сердце у меня тяжело билось.
— А потом было очень неприятно? — спросила я. — Когда он не обращал на тебя внимания?
