— Это в высшей степени неожиданно.
После минуты неловкого молчания я сказала:
— Может быть, вы недостаточно высоко оценивали свое мастерство, доктор?
Он посмотрел на меня, на Гектора, снова на меня и нахмурился.
— У меня заслуженно достойная врачебная репутация, — сказал он задумчиво. — Но то, что с вами случилось, не может быть результатом моих действий.
— Может быть, это чудо? — тихо сказала я.
Он медленно перевел взгляд на мой живот.
— Вы исцелили его, — с упреком проговорил он. — Каким-то образом.
Я пожала плечами, не желая об этом говорить. Мне надо было рассказать кому-нибудь, что случилось. Отцу Алентину или Химене. Но не Энзо.
— Я уснула. Что-то случилось, пока я спала. — Глаза Гектора понимающе сверкнули, он знал, что я сказала не всю правду. Не дожидаясь дальнейших расспросов, я сказала: — Мне нужно вернуться в свою комнату. Я должна приготовиться к завтрашнему торжеству. Энзо, пожалуйста, обеспечьте своему пациенту должный покой. И найдите стражников проводить меня.
Уже выходя из комнаты, я услышала, как Энзо сказал:
— Могу я записать этот случай? Журнал «Медицинские аномалии» будет в восторге…
Я закрыла за собой дверь. Слова Священной Книги все еще звучали у меня в ушах.
— Моя любовь как аромат, разлитый…
Я прислонилась к стене, все разом нахлынуло на меня: облегчение, непролитые слезы, изнеможение и безжалостно ясное понимание: я окончательно и бесповоротно влюблена в капитана моей королевской гвардии.
Я открыла глаза, вокруг стояли стражники и не сводили с меня испытующих взглядов. Меня поразил беспомощный взгляд Фернандо, похожего на испуганного щенка.
— Лорд Гектор?.. — сказал он дрожащим голосом.
— Все хорошо, — сказала я. — Мне нужен эскорт до моей комнаты.
Фернандо приказал нескольким стражникам проводить меня, а сам встал на караул — руки скрещены, лицо сосредоточенно-неподвижно. Я подумала, что не я одна люблю их капитана.
Была уже ночь, и я собиралась лечь спать, но поняла, что мне едва ли удастся заснуть.
— В монастырь, — сказала я, и стражники выстроились вокруг меня.
В коридорах было пусто и тихо. Свет фонарей мерцал на глазурованной плитке стен, наши тени скользили по каменному полу. Мне мерещились убийцы, прячущиеся в темноте, готовые выскочить из-за угла. Каждый звук, каждый шепот казался мне свистом летящей стрелы, лязгом кинжала, вынимаемого из ножен.
Я думала о Гекторе, мечтала, чтоб он был рядом. Но и радовалась, что его рядом нет, ведь мне надо было многое обдумать перед новой встречей с ним.
Мы вошли в монастырь, который никогда по-настоящему не спал. Несколько молящихся стояли, преклонив колени, алтарник в серой рясе беззвучно поправлял свечи на алтаре. Я с наслаждением вдохнула аромат благовоний. Конечно, здесь, в этом благословенном месте, я была в безопасности.
Я вошла в архив. Химена, Алентин и Никандро сидели на скамеечках вокруг стола, склонившись над листом пергамента, такого старого, что края его скрутились и почернели.
Я поблагодарила стражников, велела им остаться снаружи и сама закрыла дверь.
Все в изумлении смотрели на меня, Химена, казалось, была в ужасе.
— Элиза? Это кровь у вас на платье?
Я и забыла о ней.
— Да. Это Гектора. На нас напали в коридоре рядом с моим кабинетом. Наемники. Тристан пришел нам на помощь. Но теперь все хорошо. — Я пришла, чтобы все рассказать ей, рассказать, как я исцелила его, но вдруг передумала. Сначала мне нужно было подумать о другом, а потом вернуться к этому.
— А наемники? — спросила она. — Вы знаете, кто их послал? Их схватили живыми или убили? Могут быть другие…
Я подняла руку.
— Не сейчас. Пожалуйста, позвольте мне отвлечься на заплесневелые пергаменты и высшую мудрость. Пожалуйста.
Все трое переглянулись, и Никандро сказал:
— Я покажу вам, что мы нашли.
Он указал на скамью рядом со своей и подвинул масляную лампу, освобождая мне место за столом.
Я села на скамью, и воспоминание пронзило мозг, как игла. В последний раз, когда я сидела здесь с отцом Никандро, он открыл мне, что меня держали в неведении относительно амулета и что мне судьбой предназначено узреть врата врага.
И я была уверена, что уже побывала в воротах врага, когда попала в плен к инвирнам и меня едва не подвергли пыткам анимаги. Но может быть, это не так. Может быть, худшее еще впереди.
— Вот это, — сказал он, указывая на лист пергамента, — «Богохульство Люцеро».
Я вздрогнула.
— Люцеро — это мое имя.
Он кивнул.
— Документ был предложен для канонизации как священный текст почти сто лет назад, но был отвергнут коллегией священников.
— Не просто отвергнут, — перебил отец Алентин. — Он был запрещен.
— Постойте. Сто лет? Это значит…
— Он был твоим предшественником, — сказал Алентин.
Люцеро. Был хранителем амулета до меня. Хотя он и жил сто лет назад, я вдруг почувствовала, что он ближе мне, чем кто-либо. Голос у меня задрожал, когда я спросила:
— Так почему документ был запрещен?
Химена сказала:
