Но хотя для Виллима эта связь в самом деле ничего не значила, он не мог не вспоминать кончину своей мимолетной любовницы с содроганием и волей-неволей задумался о том, что из ее камеры он пойдет ее же путем.
Надобно сказать, что, к сожалению, Марья беременела не впервой и не впервой избавлялась от детей. Правда, прежде ей удавалось вовремя вытравить плод. Лекарства она брала у лекарей государева двора, причем сказывала им, что страдает от запору. Конечно, страдания она терпела невыносимые, и за ней, любя ее за доброту, ходили в это время горничные Варвара с Катериною, да еще Анна Крамер. На их молчаливость можно было рассчитывать: во-первых, узнай кто об их сообщничестве в таком богопротивном, хотя и вполне обиходном деле, самим не поздоровилось бы, а во-вторых, Марья покупала их преданность разными мелкими украшеньями, жемчугом да золотишком… Надо, опять же к прискорбию, заявить, что в ход шли не только подарки государя, но и кое-какие мелочи, которые она украдкой заимствовала (безвозвратно) в свое пользование из ларчиков и шкатулок императрицы…
Но вернемся к незаконным детям, которых в те времена рождалось довольно-таки много. Столь много, что женщины жестоко травили себя, дабы вызвать выкидыш, а когда это не удавалось, убивали младенцев. Пытаясь предотвратить такое повреждение общественных нравов, Петр 4 ноября 1715 года издал следующий указ: «В Москве и других городах при церквах, у которых пристойно, при оградах сделать гошпитали, в Москве мазанки, а в других городах деревянные, и избрать искусных жен для сохранения зазорных младенцев, которых жены и девки рождают беззаконно и стыда ради отметывают в разные места, от чего оные младенцы безгодно помирают, а иные от тех же, кои рождают, и умерщвляются. И для того объявить указ, чтобы таких младенцев в непристойные места не приметывали, но приносили бы к вышеозначенным гошпиталям и клали тайно в окно, через какое закрытие, дабы приносящих лица не видно было. А ежели такие незаконнорождающие явятся в умерщвлении тех младенцев, и оные за такие злодейственные дела сами казнены будут смертью; и те гошпитали построить и кормить из губерний из неокладных прибылых доходов, а именно давать приставленным женщинам на год денег по три рубли да хлеба по полуосмине на месяц, а младенцам по три деньги на день».
Указ этот народом был встречен хоть внешне и покорно, но с внутренним сопротивлением, что в нем Петр пошел против векового народного презрения против «зазорных младенцев». Прежде они оставались без всякого призору, умерщвлялись родителями, умирали от голода и холода, заброшенные в непристойные места, либо их подбрасывали другим людям, при которых ребенок, если выживал и вырастал, становился рабом из-за самого этого клейма – незаконнорожденный. Теперь у несчастных младенцев появилась возможность выжить, коли на то будет воля родивших их женщин… Конечно, Марья Гамильтон знала об этом, но стыд мучил ее, стыд и страх навеки лишиться имени честной девушки (конечно, она понимала, что уже давно утратила право на это имя, но одно дело то, что мы сами о себе знаем, а другое то, что о нас говорят). Кто знает, будь у нее возможность втайне родить, она бы сделала это, но не удалось… А оттого решилась она сделаться преступницей.
Да не только потому решилась Марья на такое, что боялась позору от рождения «зазорного» младенца. Она страшно боялась, что Иван Орлов бросит ее. Ей приходилось всячески изворачиваться и обихаживать своего любовника, чтобы он не изменял ей с другими красотками. Готовых было множество, и в их числе находилась Авдотья Чернышова, которую сам Петр называл бой-бабой за лихость нрава и поступков, которая тоже пользовалась его расположением и от которой он даже подцепил дурную болезнь… Болезнь та, само собой, принялась кочевать по всему двору, передаваясь от одного любострастника к другому самым естественным путем и способом.
