Сподвижники его, которые не единожды видели, как зверски он нарушал все законы, а порою создавал новые, чтобы оправдать свои действия, частенько вообще действовал и без всякого оправдания, были поражены такой настойчивостью и холодностью к судьбе женщины, бывшей любовницы! Эти опытные, много пожившие люди обменялись быстрыми взглядами… В голове каждого мелькнул ответ на вопрос, почему столь упрям оказался Петр… Ответ этот заключался в одном слове, но никто не осмелился произнести его вслух, да и нужды в том не было. Теперь оставалось только ждать казни.
Виллим не был уверен, что за ним не наблюдают через какое-нибудь потайное отверстие, и ни за что не хотел дать своим неприятелям возможности позлорадствовать, посмеяться над собой. Поэтому он не метался по камере в отчаянии, не бился безумно головой о стену, не тряс бессмысленно прутья решетки, хотя накатывали мгновения, когда с трудом удерживался от желания делать все это, а просто сидел, откинувшись к каменной стене (но едва ли чувствуя ее ледяное, промозглое прикосновение) и смежив веки.
Надпись, сделанная злосчастной Марьей Гаментовой: «Господи, укрепи мой дух и силы, выведи меня отсюда!» – чудилось, светилась огненно-красным светом, а потому, чтобы не видеть ее, Виллим всегда сидел спиной именно к этой стене.
Волнение, снедавшее его, было заметно лишь по тому, что он непрестанно стискивал и разжимал пальцы. До ареста они были унизаны перстнями, но при входе в каземат с узника сняли все золото и серебро, содрали даже оловянный и железный перстни, видимо, приняв их за серебряные. Осталось лишь медное, потемневшее от времени кольцо. А надо сказать, что каждый из его перстней имел особенное значение: какой-то привлекал к нему симпатии богатых покровителей, какой-то сулил неисчислимые жизненные блага, или здоровье, или мудрость, или удачу… Смешнее всего, что медный, оставшийся, привлекал к носившему его любовь, женскую любовь! В гадальных книгах про него было сказано: «Кто сей перстень имеет, тот должен употреблять его мудро, понеже можно многим зла учинить: кто женский пол оным прикоснет, тая его полюбит и учинит то, что он желает».
Виллим слабо улыбнулся.
Виллим частенько слагал стихи, вернее, они сами слагались без малейших на то усилий. Вот и сейчас складные слова явились к нему. Строчка про то, что он погибнет на рассвете, может быть, и не совсем точна. Кто знает, когда свершится его казнь: поутру, в полдень, вечером, а то и глухой полуночной порой. Зато он всей кровью своей мог бы снова и снова писать последнюю строку о счастье, которое успел узнать.
Да, успел…
У него в памяти, словно адский огонь, который, можно не сомневаться, очень скоро будет сжигать его тело и душу, сверкали глаза властелина – властелина страны, которую он, узник, обирал, и властелина женщины, которую он любил и которая отвечала ему взаимностью. Неведомо, медному перстню ли он должен быть за это благодарен или другим таинственным силам, однако она истинно любила его, эта женщина! Иначе разве посмел бы он взглянуть на нее с вожделением и страстью? Разве решился бы сказать ей о своей любви и умолять разделить с ним муку этой любви? Он знал, что она не откажет, потому и просил.
Таково было свойство его загадочной натуры: он никогда не просил у тех, кто может отказать. И никогда не ошибался в своих расчетах! Он получал от людей все, что хотел: почести, деньги, высокие посты, уважение, любовь… А впрочем, ему порою даже не приходилось облекать просьбы в слова. Люди сами, с охотой предлагали ему все, чего он хотел. И порою он думал, что не иначе как все добрые феи собрались однажды у колыбели новорожденного Виллима Монса, чтобы облагодетельствовать своего любимца!
Ну и где они теперь? Ушли к другому баловню судьбы?
А возможно, ревнивая Фортуна наконец-то прозрела и заметила: ее обожаемый Виллим страстно влюблен в другую! И, мстительная, как все обманутые женщины, однажды просто-напросто отвернулась от него.
Ох что стряслось в доме Монсов после того, как Петру стала известна тайная связь Анны с покойным Кенигсеком!
