Марья про это знала и ненавидела Авдотью всем своим существом. Она бы душу заложила, чтобы Иван навсегда отказался от этой разбитной бабенки, но любовник изменял ей… И Марье, которая была беременна, у которой постоянно с души воротило от всего на свете, от этих шашней Ивана с Авдотьей делалось вовсе тошнехонько, уж лучше бы и вовсе не жить. Она страдала и мучилась, гонялась за Иваном, выслеживала их встречи с Авдотьей, скандалила с той и даже драла ее за волосы (впрочем, соперница ее в долгу не оставалась). Как-то незаметно Марья пропустила сроки, во время которых можно было вытравить дитя, и теперь каждый день приближал ее к позорным родам. Утягивалась она сверх всякой меры, этим только и могла обмануть окружающих, а мужчин к себе в эту пору не подпускала. На ее счастье, Петр уехал в Ревель, забрав с собою тех своих денщиков, которые раньше пользовались милостями Марьи. Орлов уехал тоже. Сама она поселилась в летнем домике, заперлась в своих комнатках, сказалась больною и никого к себе не допускала. Марья так искусно скрывала свое положение, что даже ближайшие ее прислужницы долгое время ни о чем не подозревали. Самая приметливая из них, Анна Крамер, в ту пору за особенное усердие – и при протекции самого Александра Даниловича Меншикова – была переведена в штат Катерины Алексеевны. С тех пор при Марье осталась добродушная, но небрежная Катерина Терновская, которая была немало ошарашена, когда ее госпожа вдруг принялась громко стонать, распустила все пояса и утяжки, которые стягивали ее живот. Служанка поняла, что они присутствует при начинающихся родах.
– Что ж ты, Марья Даниловна, сделала?! – в ужасе вскричала Катерина Терновская.
– Да я и сама не знаю, что делать, – отвечала та потерянно.
Между тем ребенок родился. Марья схватила его и придушила, не обращая внимания на плач Катерины, которая знай причитала:
– Что ж ты, Марья Даниловна, делаешь?
– Молчи, – стонала Марья, вряд ли соображающая вполне, что делает. – Молчи, дьявол ли тебя спрашивает?
Слегка собравшись с силами, она обернула мертвого ребенка в полотенце и сунула сверток Катерине:
– Возьми его, отнеси куда-нибудь да брось.
– Не смею я этого сделать, – отвечала трясущаяся служанка.
– Когда ты не возьмешь, – сказала Марья, – то призови своего мужа.
Был уже поздний час ночи; Марья, измученная душевно и телесно, упала на кровать. Сон сморил ее, но то был неспокойный сон. Так же, в легком полузабытьи, дремала и Катерина. С трудом дождались утра, Катерина пошла и привела к Марье своего мужа, первого дворцового конюха Василия Семенова.
Марья поднесла ему водку, а потом подала завернутого в куль мертвого ребенка и велела выбросить в укромное место.
И Катерина, и Василий были крепко преданы этой доброй, щедрой на подарки, но несчастливой девушке, поэтому повиновались беспрекословно. Однако в хитром деле сокрытия улик они были не искушены, поэтому концы в воду спрятать не смогли – так, как оно следовало бы…
Через два или три дня приехал из Ревеля Орлов и застал любовницу едва живой.
– Что с тобой сделалось? – спросил он испуганно – никогда не видел Марью такой изможденной.
– Маленько было не уходилась, – ответила она со слабой улыбкой. – Вдруг схватило: сидела я у девок, они после насилу меня в мои палаты привели, и месячное вдруг хлынуло из меня ведром.
Орлов поверил.
Между тем при дворе, между денщиками, фрейлинами, служанками, придворными дамами ходили слухи, которые тревожили Марью. Говорили, будто в Летнем саду у фонтана в зарослях нашли мертвого подкидыша. Кто говорил, что это дитя Гамильтон (все-таки приметили люди ее полноту, а потом внезапное похудение!), кто обвинял других фрейлин, которые блудодействовали направо и налево, только лучше умели таить шило в мешке. Орлов, слушая сплетни, порочившие его любовницу, взбесился и устроил ей допрос с пристрастием:
– Как это на тебя говорят, что ты родила и ребенка убила?!
Та стала плакать и клясться:
– Разве бы я тебе о таком деле не сказала?!
– А почему ж все вокруг твердят, будто ребенок, найденный у фонтана, – твой?
Марья вновь стала плакать и божиться, но сомнение не ушло с лица Орлова, и Марья опасалась, что любовник ей не поверил. По этой причине или по другой, но он начал все более от нее отдаляться. И опять возобновилась его связь с генерал-майоршей Авдотьей Чернышовой…
Замученная ревностью, Марья решила погубить свою соперницу сплетней – одной из придворных интриг, которые так часто удавались другим, почему бы и ей не попробовать? Она задумала напугать Орлова и тем отвадить от Авдотьи. Он хоть был удалой любовник, но большим умом не отличался, так что Марья рассчитывала с успехом заморочить ему голову. И вот как-то утром, когда Орлов пил у Марьи кофе, та потребовала с него сохранения строжайшей тайны и стала говорить:
– Сказывала мне сама государыня-царица о том, что один денщик говорил с Авдотьей о ней, о царице: кушает-де она воск, оттого у нее на лице угри.
Орлов со страхом и любопытством начал спрашивать, кто же этот денщик, решившийся на такое ужасное преступление. Марья никого не называла.
