Но жизни не осталось. А книжка написана – нетрудно догадаться – не про любовь, совсем наоборот.
А чтобы проверить на прямизну один риторический вопрос. Назовем его условно – вторым еврейским.
Как известно каждому, кто хоть раз употребил средство информации типа московской газеты «Завтра», или кому случалось в общественном транспорте разговориться с попутчиком, принявшим внутрь алкоголь, существует такое недомогание интеллекта – неприязненная тревожная озабоченность существованием на планете Земля потомков древних Е.
(Тут я пользуюсь официальной советской дефиницией – как учили: «Евреи, общее этнич. назв. народностей, исторически восходящих к древним Е.; живут в разл. странах». Советский энциклопедический словарь. М.: Советская Энциклопедия, 1980.)
Лично я убежден, что это – инфекция, хотя и распространяемая необычным путем: вербальным (впрочем, воздушно-капельный и даже – в некоторых случаях – половой тоже исключить нельзя). И надеюсь, что медицина с нею разберется, и притом раньше, чем с медициной разберется она.
Покамест приходится довольствоваться регистрацией наблюдаемых фактов. По-видимому, этот недуг – что-то вроде мозговой щекотки. Всплывая (обычно по вызову) в мыслительное поле пациента, термин, обозначающий потомков древних Е., страшно увеличивается в объеме и трется о наиболее чувствительные края других идей. Доставляя наслаждение (конечно, несколько мучительное), сопровождаемое вспышкой брутальной речевой активности. Которая извергается по двум руслам или каналам, вместе называемым: «еврейский вопрос». Что отчасти правомерно, поскольку этот эвфемизм обозначает страстную мечту об аннигиляции одного и того же объекта. Воображаемого как некое абстрактное множество.
В действительности (или, во всяком случае, по-моему) вопросов этих – два. Один практический, с ним все понятно, а другой – чисто для закалки совести. Которая нет-нет да и буркнет же что-нибудь вроде: люди как люди. Все разные, но, в общем, такие же, как все, и не заслуживают худшей участи, чем все другие.
Ага, как бы не так, – тут же отзывается пораженный участок мозга. И, ликуя, исторгает упомянутый вопрос второй: если они такие же, как все, отчего все остальные их ненавидят и ненавидели, причем всегда, на протяжении буквально всей истории мира?
После чего долго и со смаком сам себе на него отвечает. Рассказывает, например, какие они бестактные. Нескромные. Лезут, куда не просят: в политику, в литературу. Книги вот пишут, не говоря уже о рецензиях, – на русском, между прочим, языке. И т. д.
А возможен, оказывается, ответ короткий и простой.
Ненависти в истории действительно было сколько угодно. Древние народы только и делали, что отбирали друг у друга территории, подвергая чуждые этносы геноциду. Однако пылавшая при этом взаимная ненависть, по слову Тацита (и по мнению автора рецензируемой книги), была – odium solitum – ненависть обычная, неизбежная ненависть соседей к соседям. И цивилизация постепенно научилась ее регулировать. Римская империя, например, требовала от завоеванных нацменьшинств только лояльности. Да, Иудею раскатали, как Чечню, и по таким же причинам, но в дальнейшем Древний Рим обращался с древними Е. более или менее политкорректно; не намного жестче, чем нынешний Евросоюз абсорбирует мусульман; опасливо, но без злобы.
Ненависть же нового типа – не соседская, а как бы дочерняя, – из которой возник современный, вышеописанный синдром, – разгорелась только в IV–V веках, в Византии. Не решаюсь (не желая попасть под суд) воспроизвести приводимые автором цитаты из проповедей Иоанна Златоуста, призывающих к окончательному решению первого вопроса. Примем за точку отсчета 438 год, в котором Феодосий II объявил Е. «врагами императора и римского закона».
А вы говорите: все и всегда. Ни фига подобного. Всего-то шестнадцать столетий, и то неполных.
Осип Мандельштам. Египетская марка. Пояснения для читателя / Сост.: О. Лекманов, М. Котова, О. Репина, А. Сергеева-Клятис, С. Синельников. М.: ОГИ, 2012.
Шикарный фокус. То есть я хотел сказать: замечательный научный опыт. Берем эту вещь Мандельштама и разбиваем ровно на 218 кусков. Каждый осколок рассматриваем под лупой и на просвет. Выявляем потрясающую игру смыслов. Причем читателя не может не восхитить тщательность составителей (и разбивателей): мельчайшие реалии разъяснены, сложнейшие метафоры истолкованы, и аллюзии упомянуты, кажется, все.