– Ну что ж, – сказал муравей попрыгунье. – Раз такое дело – заползай! Оборудую нам спальное место в большой северной кладовой. Но сперва попиши! Как провела красное лето. Соблюдая хронологию: первое па-де-де, второе и так далее. С кем и под каким листом. Про па-де-труа тоже не забудь. Вот карандаш, вот бумага. Не хочешь? не можешь? Лапка дрожит? Тогда я сам. А ты просто припоминай вслух. Как будто диктуешь личному секретарю, о’кей?
Надо думать, намерения у него были наилучшие. Санобработка памяти – да, отчасти для профилактики рецидивов полигамии. Но и как средство от депрессии – чтобы снять предполагаемый синдром вины. Удалось же поэту Некрасову – верней, не ему лично, а его второму, продвинутому «я» (если никто из них не врет) – благодаря подобной процедуре создать здоровую семью. (Как ненавидел Достоевский эти стихи!)
А впрочем, кто знает: может быть (хотя и вряд ли), она сама вздумала выдать ему такой залог. Полностью разоружиться. Ради прозрачности отношений. Ради их прочности. А он, наоборот, возражал, как поэт Пушкин (или его второе «я») в стихотворении «Наперсник»:
Опять же неизвестно, читал ли он Пушкина и Некрасова, этот русскоговорящий норвежец (шпион, скорее всего; агент Антанты; а то с чего бы ему держать дома, в ящике ночного столика – револьвер).
В общем, она надиктовала ему 256 страниц. И собственноручных вставок набралась 21 страница. Как вышла замуж без любви, а потом был («для сравнения») один грек – «художник, урод и отвратительное существо»; потом один авиатор пытался из-за нее покончить с собой, однако выздоровел и много лет докучал своей любовью (а глупый муж – истерической ревностью); потом она сама влюбилась («лицо не установлено», – сообщает комментатор), потом опять в нее («один 16-летний милый лентяй»); вскоре после этого Бориса появился Анатолий («это были чудесные часы полной откровенности, нежнейшей дружбы и взаимного понимания»), но тут опять возник Борис, потом Саша, потом еще один Саша; потом некто Лев Ржевский увез ее в Мурманск, там и расписались, но неожиданно она «почувствовала себя совершенно не на месте в этом доме с этим человеком» и вернулась в Ленинград, и т. д.
Зачем я это пересказываю? Зачем я это читал? Зачем это напечатано? Кому какое дело, с кем развлекалась бедная красавица между 1921 годом и 1931-м?
Правильно поступала, между прочим. Очень разумно проводила время. (Другое дело, что все эти люди совершенно не умели вести себя
Но видите ли что: у поэта Мандельштама есть стихи про эту Ольгу Ваксель. Очень такие неравнодушные. «Жизнь упала, как зарница…»
А в этой ее тетради есть страничка про встречу в 1925 году «с одним поэтом и переводчиком». Как он ей не нравился. И как она, конечно, приходила к нему в «Асторию» и в «Англетер», но, конечно, исключительно для того, чтобы лишний раз объяснить ему, что ей это совсем не нужно. И записать стихи. «Я очень уважала его как поэта, но как человек он был довольно слаб и лжив. Вернее, он был поэтом в жизни, но большим неудачником».
Теперь вы видите: эти воспоминания имеют огромную научную ценность. И стало быть, должны принадлежать народу.
Последние тридцать пять, что ли, страниц написаны без участия муравья. Про огромное к нему чувство. Первое такое сильное за всю жизнь.
28 сентября 1932 года он увез ее в свою Норвегию. 26 октября он отлучился из дома – скажем, в аптеку, – а она выдвинула из ночного столика ящик, достала револьвер, застрелилась.
Поэт Мандельштам, когда узнал, что она умерла, сочинил стихотворение, в котором были такие слова: