Будем считать, это и есть самое лучшее всего, что могло случиться.
В. В. Шульгин. Тени, которые проходят / Сост. Р. Г. Красюков. СПб.: Нестор-История, 2012.
Да, да. Тот самый. Василий Витальевич. 1878–1976. Историческое лицо: член дореволюционной Госдумы, от ее имени принял (вместе с А. И. Гучковым) отречение последнего императора. Стальной (насколько твердость не исключает гибкости) монархист. Охотно отзывался на прозвище Честный Антисемит.
Он же – Ипполит Матвеевич Воробьянинов, для О. Бендера – Киса. Этой блестящей догадкой мы обязаны, если не ошибаюсь, И. Н. Толстому. Он рассказал про нее в телевизоре, и я поверил сразу. (Попробуй не поверь: аргументы и факты.) А над этой вот книгой лишний раз убедился, что Ильф и Петров были действительно хорошие писатели. Ни тот ни другой никогда, конечно, не видели Шульгина, только читали его сочинение «Три столицы», но что-то в его личности угадали. Сходство есть.
Карикатурное, разумеется. Воробьянинов – жадина, трус, ничтожество, а Шульгин был, судя по всему (в том числе – по собственным рассказам, – но, говорят, не только), абсолютно бескорыстен и бесстрашен, принципами дорожил больше, чем жизнью, никогда ни слова не сказал и не написал против своей совести; короче – благородный человек.
Одна-единственная черта сближает эти фигуры: какое-то расслабленное представление о реальности. В которой они ориентируются по ложным схемам. В случае Воробьянинова это просто смешно. Вечно попадает впросак, произносит вздор и получает колотушки? Так ему, мелкому выжиге, обывателю, лишенцу, и надо. А Шульгин-то был политическим деятелем, политическим мыслителем, политическим оратором, политическим (и не только) писателем. Но на всех этих поприщах тоже ничего, кроме вздора, не произвел и ничего, кроме колотушек, не заработал.
Впрочем, было бы грубым цинизмом приравнять к колотушкам приговор на двадцать пять лет заключения и отбытые двенадцать.
И гибель детей, и смерть жен, и все остальные утраты, и суровую старость. Трагическая, да еще трагически долгая выпала человеку жизнь, что и говорить.
Но все-таки самая известная ее страница отмечена ярким комизмом. Зима 1925–1926 годов. Операция «Трест». Разыграли Дон-Кихота, как Санчо Пансу: назначили губернатором острова. (Кто-то в ГПУ читал Сервантеса – наверное, Дзержинский.) Обманули на четыре кулака. Приготовили ему шикарное контрреволюционное подполье: лично пообоняй, какой тут повсюду первосортный сыр, и зови остальных недобитых; расскажи им всю правду: империя почти отреставрирована, для полной и окончательной победы национальной идеи в СССР только вас, недобитых, и не хватает.
Он и рассказал: в этих самых «Трех столицах».
И когда провокация внезапно раскрылась, надолго сделался всеобщим посмешищем.
Мало кого можно было так провести. Развести. Только такого, как он: монархиста без царя в голове. Мечтателя о диктаторе. Сочувствователя даже фашизму.
Не стоило бы обо всем этом говорить, если бы и книжка не была такая же, как его жизнь.
Подробная, но невнятная. Поток бессвязных, но недурно изложенных эпизодов. Примечания и дополнения к подразумеваемому, но отсутствующему сюжету.
Положим, надо учесть, что она написана не его рукой, а с его голоса. Рассказана тому, кто вызвался записать: историку Р. Г. Красюкову. Человеку осведомленному и понимающему; не нуждавшемуся в разъяснениях; дорожившему как раз подробностями.
Вероятно, для специалистов они бесценны. И уж точно не подлежит сомнению, что Р. Г. Красюков совершил вроде как научный подвиг.
Но простой, как я, читатель лучше не брал бы эту книгу в руки и тем более не раскрывал. На шестистах страницах – ни одной стоящей мысли. А разговоры и события выглядят так, словно автор талантливо пересказывает сны. Например – как ему в лунном луче явилась одна из умерших жен.
Или вот такой типичный фрагмент. Февральская революция, первые дни. Шульгин приглашен на тайное заседание «Меча и орала» – виноват: «Офицерской лиги».
«Я слушал их немощные предложения, благонамеренные, но непрактичные. В это время кто-то прошептал мне на ухо: “Пожалуйста, выйдите в соседнюю комнату”. Я вышел. Там было абсолютно пусто. Вызвавший меня офицер принес стул, поставил его посреди комнаты и предложил:
– Садитесь. – Затем добавил: – Мне надо кое-что у вас спросить.
Я сел, а он продолжал:
– Я не задержу вас. Вы только ответьте на один вопрос. Уже нужно резать или еще не нужно?
Вопрос был ошарашивающий. Я довольно долго думал, пока ответил:
– Еще не нужно.
– Благодарю вас, больше вопросов у меня нет.
Я вернулся в комнату, где заседали…»
Ай да Ильф. Ай да Петров.
Олег Постнов. Антиквар: Повесть, рассказы. СПб.: Издательская группа «Лениздат», «Команда А», 2013.